Калевала (fb2)

Размер файла: 2876K
Качество электронного издания: пока нет оценок  
[скачать fb2]
- Лённрот Элиас - Киуру Эйно - Мишин Армас



Оглавление

  • Калевала[1]
  • «Калевала» — поэма Лённрота
  • Песнь первая
  • Песнь вторая
  • Песнь третья
  • Песнь четвертая
  • Песнь пятая
  • Песнь шестая
  • Песнь седьмая
  • Песнь восьмая
  • Песнь девятая
  • Песнь десятая
  • Песнь одиннадцатая
  • Песнь двенадцатая
  • Песнь тринадцатая
  • Песнь четырнадцатая
  • Песнь пятнадцатая
  • Песнь шестнадцатая
  • Песнь семнадцатая
  • Песнь восемнадцатая
  • Песнь девятнадцатая
  • Песнь двадцатая
  • Песнь двадцать первая
  • Песнь двадцать вторая
  • Песнь двадцать третья
  • Песнь двадцать четвертая
  • Песнь двадцать пятая
  • Песнь двадцать шестая
  • Песнь двадцать седьмая
  • Песнь двадцать восьмая
  • Песнь двадцать девятая
  • Песнь тридцатая
  • Песнь тридцать первая
  • Песнь тридцать вторая
  • Песнь тридцать третья
  • Песнь тридцать четвертая
  • Песнь тридцать пятая
  • Песнь тридцать шестая
  • Песнь тридцать седьмая
  • Песнь тридцать восьмая
  • Песнь тридцать девятая
  • Песнь сороковая
  • Песнь сорок первая
  • Песнь сорок вторая
  • Песнь сорок третья
  • Песнь сорок четвертая
  • Песнь сорок пятая
  • Песнь сорок шестая
  • Песнь сорок седьмая
  • Песнь сорок восьмая
  • Песнь сорок девятая
  • Песнь пятидесятая
  • «Калевала». Словарь
  • «Калевала». Перечень действующих лиц, мифологических персонажей, эпических топонимов

    Калевала[1]

    Перевод: Эйно Киуру и Армаса Мишина

    Вступительная статья: Армас Мишин

    Художник: Т.Г. Юфа, М.М. Юфа

    «Калевала» — поэма Лённрота

    Ежегодно, двадцать восьмого февраля, отмечается День «Калевалы». Именно в тот день в 1835 году Элиас Лённрот, создатель этой не просто замечательной, а уникальной поэмы, скромно подписал инициалами «E.L.» предисловие к ней, после чего рукопись передал в типографию. В 1835–1836 годах она вышла двумя книгами и очень скромным тиражом — 500 экземпляров. Однако Лённрот продолжал работать над поэмой еще четырнадцать лет. Окончательная версия эпоса была опубликована в 1849 году. К этому времени «Калевала» приобрела европейскую известность. В XX веке ее слава стала всемирной.

    I

    Элиас Лённрот (09.04.1802 — 19.03.1884) родился в местечке Самматти на юго-западе Финляндии в большой семье сельского портного. Читать он научился уже в шестилетнем возрасте. Но в школу начал ходить с двенадцати лет и учился с перерывами, поскольку вместе с отцом вынужден был добывать средства на жизнь. В основном это было портновское мастерство, но благодаря хорошему слуху и голосу Элиас зарабатывал еще и в качестве бродячего певца и псалмопевца. Впрочем, это не мешало ему заниматься самообразованием. Обладая прекрасной памятью и усидчивостью, он изучил латынь настолько, что смог стать учеником аптекаря в Хямеенлинна. В 1822 году поступил в Туркуский университет, однако, будучи студентом-филологом, продолжал подрабатывать домашним учителем в богатых семьях.

    В 1824–1828 годах он жил в семье профессора медицины Й. А. Тёрнгрена. Тёрнгрены проводили лето в своем имении Лаукко недалеко от г. Тампере. Здесь-то Элиас Лённрот и увлекся народной поэзией. В окрестностях Лаукко он записал несколько вариантов народной баллады «Гибель Элины» и на их основе создал свой вариант — целую поэму о любви, верности и коварстве. Здесь же, в имении профессора Тёрнгрена, Лённрот познакомился с профессором-историком Рейнгольдом фон Беккером. Под его руководством он стал читать труды ученого-историка Х. Г. Портана и его соратника К. Ганандера о народной мифологии и поэзии, сборники С. Топелиуса-старшего[2].

    Первым шагом Лённрота к «Калевале» была его диссертация «Вяйнямёйнен, божество древних финнов», которую он защитил в 1827 году.

    Создание «Калевалы» потребовало от Лённрота многих лет собирательской и «составительской» деятельности. С 1828 по 1845 годы Лённрот совершил одиннадцать путешествий в поисках народных песен. Он познакомился с десятками, если не с сотнями рунопевцев Финляндии, Карелии, Ингерманландии (территория Ленинградской области). Наиболее известные из них — Ю. Кайнулайнен, А. Перттунен, О. Малинен, В. Киелевяйнен, С. Трохкимайнен, М. Карьялайнен и др. Мысль о возможности составления из карельских и финских народных песен некой целостности (свода, эпоса) имеет длительную историю. Пожалуй, первым ее выразил финский просветитель X. Г. Портан в конце XVIII века. Он предположил, что все народные песни происходят из единого источника, что они согласуются между собой по главному содержанию и основным сюжетам и что, сравнивая их варианты друг с другом, можно возвращать их к более цельной и подходящей форме [3].

    Он же пришел к заключению, что финские народные песни можно издать так же, как «Песни Оссиана» шотландского поэта Д. Макферсона (1736–1796). Портан не знал, что Макферсон издал свои собственные стихи под видом песен древнего слепого певца Оссиана.

    Идея Портана в начале XIX века приобрела форму социального заказа, выражающего потребности финского общества.

    Известный языковед, фольклорист, поэт К. А. Готтлунд, еще будучи студентом, в 1817 году писал о необходимости развития «отечественной литературы». Он был уверен в том, что если бы из народных песен пожелали сформировать упорядоченную целостность, будь то эпос, драма или что-нибудь другое, то родился бы новый Гомер, Оссиан или «Песнь о Нибелунгах»[4].

    Один из друзей Лённрота, К. И. Кеккман, читая сборник С. Топелиуса-старшего из серии «Древние, а также более современные песни финского народа», в 1825 году писал А. Шегрену: «Если бы для начала… удалось напечатать все, что было собрано и что еще можно собрать, то наверняка — хотя бы разок в этой жизни! — какой-нибудь Аристарх сумел бы создать из всего этого кое-что»[5].

    Совсем не случайно Кеккманом был назван Аристарх Самофракийский (217–145 гг. до н. э.), филолог, живший в Александрии, работавший с текстами Гомера, комментировавший их.

    Поэмы Гомера «Илиада» и «Одиссея» были хорошо известны Лённроту уже в юности. Имя Гомера он называет в своих дневниках, запечатлевших его первое путешествие в 1828 году. Несомненно, он был знаком и с теорией немецкого ученого Ф. А. Вольфа, согласно которой гомеровские поэмы — это результат позднейшей работы составителя или составителей над песнями, до этого существовавшими в устной традиции.

    Потребность в произведении, подобном «Илиаде» или «Песне о Нибелунгах», вызывалась несколькими причинами. В Финляндии начала XIX века происходит подъем финского национального самосознания. Толчком к этому послужило отторжение Финляндии от Швеции и присоединение к России в 1809 г., когда многовековое владычество «великой державы» закончилось. Появились возможности для самостоятельного развития нации, ее культуры и языка. Ведь до этого финская литература в основном создавалась на шведском языке. Лишь некоторые поэты (Я. Ютейни, Каллио) писали финно-язычные стихи, используя метрику финской народной поэзии.

    Интерес к фольклору в эти годы значительно возрастает. Наряду с Э. Лённротом. народную поэзию собирают М. Кастрен, Й. Каян, Д. Эвропеус, Г. Рейн, Р. Полен. А. Шёгрен, А. Алквист и многие другие. Делаются все новые и новые открытия. Позднее становятся известными целые рунопевческие династии, как в Финляндии, так и в соседней Карелии (Сиссонены, Шемейкки, Перттунены, Малинены). Все это вдохновляло Лённрота в его стремлении воссоздать народный эпос.

    Кроме того, складывающаяся финская нация нуждалась в произведении, которое рассказывало бы о великом прошлом народа, показывало бы его столь же великое будущее. Народная поэзия в той или иной форме отражала эти моменты.

    Элиас Лённрот приходит к идее создания единого эпоса постепенно. Сперва он издает сборник «Кантеле» (1829–1831), песни которого представляют собой его собственные варианты, скомпонованные из фольклорного материала. Потом он создает несколько поэм об отдельных героях («Лемминкяйнен», «Вяйнямёйнен», «Свадебные песни», «Собрание песен о Вяйнямёйнене»).

    «Собрание песен о Вяйнямёйнене» (5052 строки) получило в науке название «Перво-Калевалы». Оно состояло из шестнадцати «песней» (laulanto), связанных между собой. В нем уже были и главные эпизоды и герои будущей «Калевалы». В предисловии к «Собранию» Лённрот показал читателю методику своей работы: «Едва ли прочтешь хотя бы одну из опубликованных здесь песен, которая не была бы составлена из рун, взятых по крайней мере от пяти-шести рунопевцев и соединенных между собой![6].

    Конечно, нельзя принимать слова «составлена из рун» прямолинейно, механически. Лённрот брал из отдельных народных песен лишь фрагменты и строки, которые удовлетворяли его эстетический вкус и ложились в сюжет поэмы о Вяйнямёйнене.

    Но это «Собрание», переданное Лённротом в 1834 году для публикации, было напечатано отдельной книжкой лишь в 1928 году. Сам Лённрот остановил публикацию поэмы, поскольку весной 1834 года записал в беломорской Карелии еще 13 200 строк песен от А. Перттунена, М. Карьялайнена, Ю. Кеттунена, С. Мийхкалинена, В. Сиркейнена и Матро (фамилия сказительницы осталась неизвестной). Этот материал побудил его к новым размышлениям и поискам более четкого и сложного сюжета.

    По свидетельству финского ученого Вяйно Кауконена, исследовавшего буквально построчно обе версии «Калевалы», 1835 и 1849 годов, Лённрот вносил в текст «Собрания песен о Вяйнямёйнене» так много дополнений и изменений во все его части, что вряд ли найдется хотя бы пять — десять строк подряд, взятых из конкретной народной песни и сохранившихся в первоначальном виде» [7].

    Лённротовская методика создания уже первой версии «Калевалы» имела творческий характер. Подлинной творческой свободы он достигает позднее. Убедившись в том, что механическим соединением народных песен и сюжетов ничего не добиться, Лённрот начинает писать поэму народными строками, редактируя их, обогащая, в частности, аллитерацией. Прекрасно зная особенности народной поэзии, помня разного рода готовые строки — клише, формулы, выработанные веками народной традицией, он создавал эпизоды и конфликты, которых в народной поэзии не было.

    При таком подходе к народному материалу видоизменялись не только сюжеты, но и портреты персонажей. Они все более индивидуализировались, за ними закреплялись определенные деяния. Вяйнямёйнен в «Калевале» — искусный певец, смастеривший кантеле, сперваиз щучьихкостей, потом из ствола березы. Илмаринен — умелый кузнец, сковавший чудесную мельницу сампо «из конца пера лебедки, молока коровы ялой, из зерниночки ячменной, из пушинки летней ярки». Лемминкяйнен — беспечный вояка, любимец женщин, приходящий на чужие пиры без приглашения, Ловхи — умная и хитрая хозяйка страны, куда ездят герои за невестами и откуда похищают сампо. Трагической фигурой в поэме Лённрота становится Куллерво — раб-мститель, натравивший на жену Илмаринена стаю медведей и волков и кончающий жизнь самоубийством за свой тяжкий грех (связь с девушкой, которая оказывается его сестрой). Не менее трагична судьба Айно — девушка настолько глубоко переживает решение родителей отдать ее замуж за старого Вяйно, что уходит к морю и там гибнет, возможно, не желая этого.

    Доплыла до камня дева,
    взобралась она на камень,
    на скале морской уселась,
    на блестящей луде пестрой —
    камень в море погрузился,
    в глубину ушел морскую,
    с ним на дно ушла девица,
    со скалою вместе — Айно.

    (Песнь 4, 319–325)


    Айно, пожалуй, самый поэтичный образ в лённротовской поэме. Он во многом — плод фантазии создателя «Калевалы». Само имя Айно («единственная») придумано Лённротом. Толчком для создания образа стали варианты народной баллады, записанные в деревнях северной Карелии (Ухта, Вуоккиниеми, Келловаара). В них рассказывается о девушке Анни, которую мать обнаруживает мертвой в амбаре после того, как к ней посватался Осмойнен. Лённрот делает Айно сестрой Йовкахайнена, который проигрывает состязание в пении с Вяйнямёйненом, и чтобы спасти свою жизнь, обещает в жены Вяйнямёйнену свою сестру Айно. На гибели Айно сюжет о ней не кончается. Он переводится в мифологический план. Народный сюжет о рыбе-девушке, попавшей на удочку одного из эпических героев (Илмаринена, Лемминкяйнена, Вяйнямёйнена), подсказывает Лённроту продолжение истории об Айно. Вяйнямёйнен, почувствовав вину перед девушкой, выезжает на лодке с удочкой в море, ловит рыбу, но не узнает в ней утонувшей по его вине Айно. Все эти драматические коллизии дают завязку сюжета поэмы, образуют первоначальную пружину ее напряженности. Айно, ставшая, по воле Лённрота, сестрой Йовкахайнена и погубленная Вяйнямёйненом, дает повод ее брату мстить Вяйнямёйнену. В свою очередь будущий «король» Карелии упрекает его в том, что Вяйнямёйнен заставлял девиц топиться.

    Вообще у героев «Калевалы» появляется прошлое, настоящее и будущее. Но у «Калевалы» есть и главный, «сквозной» конфликт, который также разработан Лённротом: это противостояние двух родов, двух стран. Похьелы и Калевалы, борьба между ними за обладание сампо.

    Разумеется, и в народной поэзии карелов и финнов существуют «свой» и «чужой» миры. Но их взаимоотношения изображаются в пределах конкретной песни: герой едет в «тот» мир, чаще за невестами или без приглашения на свадьбу, отрубает голову хозяину и т. д. В песнях нет никакой истории длительных взаимоотношений. Нет в народных песнях и конкретных очертаний «этого» мира, той лённротовской страны Калевалы, главными представителями которой были Вяйнямёйнен, Лемминкяйнен, Илмаринен и, надо думать, Куллерво. Да и Похьела (Пяйвела, Пиментола, Луотола, Хийтола, Сариола, Юмалисто) все-таки в народных песнях не совсем та «страна», которая появляется в поэме Лённрота и в которой владычествует хозяйка Ловхи.

    II

    Сюжетный характер своей «Калевалы» Элиас Лённрот подчеркивал уже тем, что перед каждой главой давал краткое ее содержание, как это утвердилось в традициях западно-европейского романа. Переходы от главы к главе, от события к событию, от героя к герою тщательно готовились предыдущими событиями, намечались самим автором-повествователем, присутствие которого неназойливо ощущается в тексте. Оно состоит не только в том, что в нескольких концовках и началах глав звучат слова и голос повествователя, но и в том, что он проявляет сочувствие и к противоположной Калевале стороне (погибшей супруге Илмаринена, дочери Ловхи) и даже выражает понимание поступков Ловхи, защищающей свой род, иронизирует над Илмариненом и Лемминкяйненом. Вообще в «Калевале» нет прямолинейного противопоставления Калевалы и Похьелы: есть свои достоинства у Ловхи и свои недостатки и грехи у Вяйнямёйнена, Илмаринена, а тем более — у Лемминкяйнена.

    Выбивающимися из сюжета обычно называют главы о Куллерво. Но, во-первых, дочь Ловхи, ставшая женой Илмаринена. продолжает историю взаимоотношений Похьелы и Калевалы (в свое время она содействовала Илмаринену при выполнении им трудных заданий, а теперь в доме Илмаринена у нее возникают сложные отношения с Куллерво), во-вторых, Лённроту необходимо было продолжить сюжет. Это сделано главами о Куллерво, который жестоко мстит хозяйке, жене Илмаринена. Гибель жены побуждает кузнеца выковать себе в жены Золотую деву, а потом и отправиться снова в Похьелу за новой невестой: дева из золота не могла заменить ему живую жену.

    Образ Куллерво нужен был Лённроту еще и потому, что, будучи человеком XIX века, знающим о социальных противоречиях и конфликтах в мире, в том числе и в Финляндии, он не мог не отразить жгучие проблемы времени, проблемы «отверженных» в своей огромной эпической поэме, не мог не думать о будущем социальном устройстве общества. В эпизодах о Куллерво перекрещиваются время мифологическое и время историческое. Если в первом времени действуют люди-боги, то во втором — реальные рабы и господа. Эпическая жизнь героев явно нарушалась вторжением в нее социальной истории в лице взбунтовавшегося раба. Он приносит горе и чужим, и своим. Поэтому Лённрот и выводит его из сюжета: Куллерво кончает жизнь самоубийством. Если Айно обрела вторую жизнь в облике рыбы, а Лемминкяйнена к действительности возвращает мать, то Куллерво уходит бесследно. Не зная, как решать социальные проблемы, Лённрот устами Вяйнямёйнена, получившего весть о гибели Куллерво, говорит:

    Никогда, народ грядущий,
    не давай детей родимых
    глупому на попеченье,
    чужаку на воспитанье!
    Тот, кто дурно был воспитан,
    был неверно убаюкан,
    тот вовек не поумнеет,
    мудрость мужа не постигнет,
    даже если возмужает,
    если телом и окрепнет!

    (Песнь 36, 351–360)


    Автор-повествователь, таким образом, не только рассказывает о деяниях мифологических героев в придуманном им сюжетном порядке, но и выражает свои взгляды на проблемы эпохи.

    Поэмность «Калевалы» подчеркивается и ее композицией, архитектоникой. «Калевала» во всем симметрична. Начальным словам певца в ней соответствуют его заключительные слова, появлению Вяйнямёйнена — его уход, эпизодам о рождении Вяйнямёйнена — эпизоды о рождении сменившего его «короля» Карелии.

    «Калевала» состоит из двух частей, в каждой по двадцать пять глав (песней), имеющих постоянную перекличку между собой. И в той, и другой частях вначале рассказывается о поездках за невестой, а потом — за сампо. В симметричных местах употребляются те же самые строчки-клише. Так, в 8-й песне Вяйнямёйнен просит сесть в свои сани деву Похьелы («Сядь со мною, дева, в сани, опустись в мою кошевку») — в 35-й Куллерво просит об этом же девушку, встреченную им на дороге, правда, несколько другими словами. Лемминкяйнен в 11-й песне похитил деву острова Кюлликки, Илмаринен похитил вторую дочь хозяйки Похьелы в 38-й. (И в том, и другом случаях девушки одинаковыми словами просят отпустить их на волю.) «Измена» Кюлликки (она пошла без разрешения на деревенские игрища) привела к тому, что Лемминкяйнен отправляется в Похьелу за второй женой. «Измена» второй дочери Ловхи Илмаринену (она смеялась с чужим мужчиной, когда кузнец спал) побуждает Илмаринена отомстить ей, а затем отправиться вместе с Вяйнямёйненом отбирать у хозяйки Похьелы сампо. Можно привести еще немало примеров композиционной стройности «Калевалы».

    Композиционная симметрия поэмы не мешает отходу в сторону от основного сюжета или даже остановке сюжетного движения. Главы, в которых повествуется о свадьбе Илмаринена и девы Похьи (21–25), развитию сюжета никак не помогают. Но именно через эти главы наиболее ярко дается лённротовское представление о народной жизни. Свадебные главы (приезд жениха, свадьба, советы невесте, советы жениху, встреча молодых в доме жениха) имеют внутреннее напряжение, поскольку они построены по законам драматургии, на контрастах эпизодических героев.

    На уровне сюжета и композиции Лённрот добился той свободы, которой не было, да и не могло быть у народных певцов: они и не стремились к связному изложению всех известных им сюжетов, лежащих в основе карельских и финских эпических песен. Лённрот с большой свободой пользовался и материалом лирических свадебных, пастушьих, охотничьих песен и заклинаний. Он ставил строки и фрагменты из них в монологи и диалоги, тем самым углубляя психологию поступков героев, показывая их чувства, их душевное состояние.

    Мастерство Лённрота-поэта лучше всего показать на уровне отдельных строк. Создатель «Калевалы» прекрасно знал народную поэзию, ее художественные особенности, своеобразие ее поэтики. Ведя сюжет, он пользовался всем арсеналом поэтических приемов (параллелизмами, аллитерацией, гиперболами, сравнениями, эпитетами, метонимиями). Строки народной поэзии под его пером обретали новый смысл, новую звукопись. Любой фрагмент народной песни, попадая в текст «Калевалы», изменялся сам и изменял соседние с ним строки.

    В 1834 году Элиас Лённрот записал от Архиппы Перттунена такие заключительные строки певца:

    Vaan ei laulaja hyväne
    Laula syyten virsiänsä,
    Eikä koski vuolaskana
    Lase vettänsä loputin.
    Siitä sinne tie menevi,
    Rata uusi urkenevi
    Paremmille laulajille.
    Даже лучший песнопевец
    Песен всех не выпевает.
    Даже водопад проворный
    Всей воды не изливает.
    Тут стезя певцам открыта,
    Дальше новый путь продолжен
    Для хороших рунопевцев[8].

    (Перевод Э. Киуру и А. Мишина)


    В версию «Калевалы» 1835 года последние три строки песни А. Перттунена вошли без изменений, но в иное словесное окружение:

    Vaan kuitenki, kaikitenki
    Virren laulon, laulun taiton,
    Oksat karsin, tien osasin.
    Siitä sinne tie menevi,
    Rata uusi urkenevi
    Paremmille laulajille,
    Taitavammille runoille
    Nuorisossa nousevassa,
    Polvessa ylenevässä.
    Только все-таки, но все же
    спел я руну, песнь исполнил,
    срезал ветки, путь наметил.
    Тут стезя певцам открыта.
    Дальше новый путь продолжен
    для хороших рунопевцев,
    для певцов еще искусней
    средь растущей молодежи,
    восходящих поколений.

    В окончательной версии «Калевалы» 1849 года строки сложились в таком виде:

    Vaan kuitenki, kaikitenki
    Laun hiihin laulajoille.
    Laun hiihin, latvan taitoin,
    Oksat karsin, tien osoitin,
    Siitäpä nyt tie menevi,
    Ura uusi urkenevi
    Laajemmille laulajoille,
    Runsahammille runoille
    Nuorisossa nousevassa
    Kansassa kasuavassa.
    Только все-таки, но все же
    я певцам лыжню оставил,
    путь пробил, пригнул вершину,
    обрубил вдоль тропок ветки.
    Здесь теперь прошла дорога,
    новая стезя открылась
    для певцов, что поспособней,
    рунопевцев, что получше,
    средь растущей молодежи,
    восходящего народа.

    (Песнь 50, 611–620)


    Строки Перттунена в окончательном варианте зазвучали сильнее. Сравните: Rata uusi urkenevi. Paremmille laulajille — Ura uusi urkenevi, Laajemmille laulajille.

    Сопоставляя строки двух версий «Калевалы», можно увидеть, какому тщательному отбору подвергались отдельные строки и слова, как заменялись они на более точные, звучные, чтобы придать тексту более глубокий смысл. В окончательном варианте певец-повествователь не просто «сумел» найти дорогу (osasin), но указал ее будущим певцам (osoitin).

    Процитированная выше семистрочная заключительная песня А. Перттунена дала толчок для заключительной песни «Калевалы» (107 строк), где Лённротом были использованы многие строки других рунопевцев и сконструированы свои собственные. Так вырастали и все другие эпизоды «Калевалы». Как верно заметил исследователь «Калевалы» Вяйно Кауконен, изучивший ее строку за строкой, «калевальским» в «Калевале» является не то, что сходно с народной поэзией, а то, что ее отличает от нее» [9].

    Интересно, что Лённрот, издавая «Калевалу» 1849 года, отказался от подзаголовка, который он дал «Калевале» 1835 года: «Старинные руны Карелии о древних временах народа Суоми». Во-первых, «Калевала» является поэмой, а не сборником народных песен. Во-вторых, не такие уж они древние, эти песни, если созданы Лённротом, человеком XIX века.

    III

    Русскому читателю так называемая полная «Калевала» (22 795 строк), то есть ее окончательная версия, опубликованная в 1849 году, широко известна по переводу Леонида Петровича Бельского. Впервые перевод был опубликовал в 1888 году в журнале «Пантеон литературы». С тех пор он много раз переиздавался в России. В 1989 году издательство «Карелия» напечатало этот перевод в том виде, в каком он появился в последний раз при жизни переводчика в 1915 году. Это издание подготовил и написал к нему предисловие член-корреспондент Российской Академии наук К. В. Чистов.

    Сам факт многочисленных переизданий перевода Л. Бельского говорит о его высоких достоинствах. Однако с течением времени стареют даже хорошие переводы. Уже при жизни Бельского Э. Г. Гранстрем перевел всю «Калевалу» заново. Его стихотворный перевод (а Гранстрем в 1881 году напечатал еще и первое прозаическое изложение эпоса) увидел свет дважды, в 1898 и 1910 годах, а потом, вплоть до конца 70-х годов был забыт [10].

    Что касается текста перевода Бельского, то он постоянно редактировался. Наибольшую редакторскую работу провели М. Шагинян и поэт В. Казин (Москва, 1949). Отредактированный ими (правда, не всегда удачно) текст издавался неоднократно (1956, Петрозаводск; 1977, Москва; др. издания). Были и попытки нового перевода.

    В 1915 году «Калевалу» для юношества изложил в прозе, вкрапливая в текст отдельные стихотворные строки, поэт Николай Асеев. Пользовался он при этом размером, близким русским былинам.

    Переводчиком полной «Калевалы» мог стать С. Маршак, который для пробы перевел три больших фрагмента из поэмы «Калевала»: «Рождение Кантеле», «Золотая дева», «Айно». Отдельные места его переводов звучат адекватно оригиналу и удивительно просто:

    Чуть кукушка закукует —
    Сердце матери забьется,
    По щекам польются слезы,
    Капли слез крупней гороха,
    Тяжелей бобовых зерен…

    (Песнь 4, 509–514)


    Однако переводческие пробы поэта-мастера не устроили О. В. Куусинена, известного государственного и общественного деятеля, по заданию которого эти пробы выполнялись. О. В. Куусинен искал переводчиков для так называемой сокращенной композиции «Калевалы», им самим и подготовленной. Переводчики этой композиции оказались в плену данного принципа: поэма превратилась в сборник мифологических, эпических, лирических, охотничьих, пастушьих песен. Перевод получился разностильным, в нем появилось много новых ошибок. Слог «Калевалы» то нарочито заземлялся, то перегружался поэтизмами и красивостями, а подчас становился просто пародией на великое произведение: «Муж в кольчуге будет крепче в рубашонке из железа», «ходят грабли вдоль теченья, рыщут поперек потока», «волк доярку опрокинул, на нее медведь свалился», «где бы мне найти погибель, где, проклятому, издохнуть», «острие на грудь наводит, падает на меч с размаху», «выбери скалу такую, чтоб качались в небе сосны». Очень много в переводе неблагозвучных строк: «Мал, чтоб быть о битве вестью, но велик, чтоб быть рыбацким», «некому обнять пришельца, никого, кто б подал руку» и т. д.

    Надо сказать, что любой русский переводчик «Калевалы» вступает в соревнование прежде всего с переводом Бельского. Да и у читателей сложилось впечатление о «Калевале» по этому переводу. Между тем реальная «Калевала» не во всем совпадает с представлениями Бельского. Он переводил ее как «финскую народную эпопею» героического характера, поэтому и принято у нас в России говорить о «Калевале» как о героическом эпосе. На самом же деле это далеко не так. Огромное количество строк, взятых Лённротом из лирической и заклинательной поэзии, заметно изменяли тональность произведения. Эпическое и лирическое в нем органически слилось.

    Авторами нового русского перевода «Капевалы» двигало прежде всего желание дать более близкий к оригиналу перевод. За десятки лет существования «Калеваны» ученые уточнили многие неясные места в ней, особенно касающиеся ее фольклорного и этнографического содержания, мифологических мотивов. А главное, стало досконально известно, как рождалась «Калевала» под рукой Элиаса Лённрота.

    Бельский, изучавший финский язык только попутно с работой над переводом, многого не зналда и не мог знать. Иногдапросто непонимал, о чем идет речь воригинале. Дева Похьи, сидящая на радуге, говорит у Бельского Вяйнямёйнену:

    Я к тебе усядусь в сани,
    если ты обточишь камень,
    изо льда жердины срежешь.

    (Песнь 8, 108–110)


    «Калевана», герои которой ездят в Похьелу за невестами, насыщена этой поэзией трудных заданий. Но что же трудного в том, чтобы обточить камень? В новом переводе это место, надеемся, передано адекватно: «За тебя, быть может, выйду, коль сдерешь ты с камня лыко, изо льда жердей наколешь».

    Авторы нового перевода стремились точно передать этнографические детали, названия предметов материальной культуры. Ведь зачастую неверно воспроизведенная деталь искажала общую картину события, деяния. Предлагаем для сравнения два фрагмента переводов 5-й песни (строки 45–52):

    Приготовился к уженью,
    Леску длинную расправил,
    Повернул уду рукою.
    Вот крючок закинул в воду,
    Стал удить, таща за леску.
    Медь удилища дрожала,
    Серебро шуршало в леске,
    И в шнурке шумело злато.

    (Перевод Л. Бельского)

    Это рыболов искусный,
    ловко лескою владевший,
    рыбу сеткой поднимавший,
    опускает лавню в воду,
    поджидает, подсекает.
    Медная уда трясется,
    нить серебряная свищет,
    золотой звенит шнурочек.

    (Новый перевод)


    Вяйнямёйнен ловит рыбу не просто удочкой, но рыболовным (и охотничьим) приспособлением, в котором вместо крючка внутрь наживки вводилась заостренная с обоих концов сигарообразная палочка или кость, поворачивающаяся при заглатывании рыбой поперек ее горла или пищевода (лавня — Iavnis). Мы считали необходимым сохранить этот предмет в переводе, тем более что лавня — лишь одно из приспособлений для ловли рыбы, перечисленных в оригинале. У Бельского речь идет только об удочке.

    Большой осторожности требуют при переводе строки, в которых отражены разного рода древние поверья, магические действия. Такими моментами особенно богата 46-я песнь, где рассказывается об охоте на медведя. Древние охотники не должны были произносить название зверя, а пользовались эвфемизмами — словами или выражениями, дающими описание зверя, на которого они шли охотиться, и действий, которые им приходилось совершать. Даже принеся добычу домой, охотники избегают слов, могущих повредить отношениям охотника и зверя. Совершенно недопустимы в переводе такие строки:

    Помоги добыть удачу,
    пособи убить медведя!
    Не помешкал Вяйнямёйнен,
    он содрал с медведя шубу
    и на жердь повесил в клети,
    мясо он в котел отправил…

    (Перевод Н. Лайне и М. Тарасова)


    Л. Бельский перевел эти строки ближе к оригиналу:

    Помоги, пошли мне счастье.
    Чтоб красу лесов поймал я!

    (Песнь 46, 55–56)

    Тотчас старый Вейнемейнен
    Шубу снял с того медведя,
    Тут же спрятал в кладовую,
    Положил в котел он мясо…

    (Песнь 46, 298–302)


    Однако в оригинале первые две цитируемые строки не столь описательны. Обращаемся к новому переводу:

    Дай, судьба, мне взять добычу,
    завалить красавца леса!
    Тут уж старый Вяйнямёйнен
    шубу снять велел с любимца,
    вынес на поветь амбара,
    положил вариться мясо.

    Как видите, в данном случае медведь сам становится гостем в доме охотника. Для него ставят вариться мясо, а потом его же садят с почетом за стол.

    Поэтическая структура «Калевалы» — это цепь параллелизмов (прием, при котором последующая строка повторяет другими словами то, что сказано в предыдущей). Строки довольно часто аналогичны и синтаксически, и морфологически («Лисьи коготки — в кармане, в пазухе — медвежьи крючья», «В панцире мужчина крепче, муж уверенней в кольчуге», «Дева бурного порога, дочка быстрого потока». «Лодку к луде направляет, к берегу челнок подводит»). Такая структура придает тексту «Калевалы» зримую красоту и благозвучие. Мы стремились к более адекватной передаче этой калевальской формы:

    Как у нашей свахи славной
    в золотых кружочках шея,
    в золотых тесемках кудри,
    в золотых браслетах руки,
    в золотых колечках пальцы,
    в золотых сережках уши,
    в золотых подвесках брови,
    в скатном жемчуге реснички.

    (Песнь 25, 635–647)


    Гораздо труднее было соблюдать внутристрочные параллелизмы. Но во многих случаях, как нам кажется, мы добивались адекватности и здесь: «Сделал ноги, руки сделал», «слово молвил, так заметил», «спрашивает, вопрошает», «думу думает, гадает».

    Другая особенность «Калевалы» — аллитерации (повторение первых звуков слов в строке). В связи с тем, что в финском языке ударение силовое и падает оно на первый и далее на каждый непарный слог, аллитерация является своего рода рифмой, но не в конце слов, а в начале. В русском языке такая передача аллитерации привела бы к искусственности звучания. Поэтому мы так же, как и другие переводчики, пользовались такого рода озвучиванием строк редко, чаше же всего прибегали к звукописи, свойственной русскому стиху: «песню племени поведать», «рода древнего преданье», «вековечный Вяйнямёйнен по морским плывет просторам», «Есть ли в доме, кто излечит злую рану от железа», «на песок ступил сыпучий».

    Точно так же мы старались передать другие особенности стиля «Калевалы» (точные и зримые эпитеты, развернутые сравнения, гиперболы, метонимии). Если Лённрот обнаруживал в народной поэзии такие удачные с его точки зрения приемы, он оставлял эти строки почти без редактуры:

    Лыжею скользнул по снегу,
    словно быстрою гадюкой,
    полозом сосны болотной —
    как живучею змеею…

    (Песнь 13, 197–200)


    Но у Лённрота встречаются и такие сравнения, которые сочинены им самим:

    Сам орел низвергся с мачты,
    в лодку с высоты сорвался,
    как с березы кополуха,
    как с еловой ветки белка.

    (Песнь 43, 255–258)


    Основа метрики «Калевалы» — четырехстопный хорей, который звучит довольно разнообразно, поскольку в устной традиции рунопевцы нарушали ударения в словах в угоду мелодии и музыкальному ритму. Попытка передать это ритмометрическое разнообразие привела бы в переводе к мешанине стихотворных размеров. Авторы нового перевода не отходят от четырехстопного хорея, использованного впервые при переводе карельских рун еще Федором Глинкой, переложившим на русский язык две народные песни «Рождение арфы» и «Вейнамена и Юковайна» в 1827–1828 годах.

    Общая тональность нашего перевода, однако, отличается от перевода Бельского, который намеренно героизировал лённротовский эпос, усиливал его героическое начало.

    Мы исходили из того, что в «Калевале» отразилось в основном крестьянское миросозерцание. Герои чаще воздействовали на противоположную сторону не мечом, а магическим словом. Лённрот брал в диалоги и монологи огромное количество строк из заклинаний, а также из лирических песен.

    Все это придавало оригиналу несколько иную интонацию, чем в переводе Л. Бельского.

    Чтобы подчеркнуть поэмный характер «Калевалы», мы изменили и название каждой из ее пятидесяти частей: вместо слова «руна» в нашем переводе сказано слово «песнь» (песнь первая, песнь вторая и т. д.). Напоминаем, что и сам Лённрот пользовался в своей «Перво-Калевале» этим же словом.

    Некоторую сложность для русского произношения представляют имена с дифтонгами и долгими гласными. Прежние переводчики писали: Лоухи, Кауко, Кауппи. Между тем, такого рода имена — двуслоговые. Поэтому в нашем переводе эти имена записываются так: Ловхи, Кавко, Кавппи. Название страны, где живет Ловхи, мы записываем также несколько по-другому, а именно Похьела.

    * * *

    Лённротовской полной «Калевале» в 1999 году исполняется 150 лет. За эти годы она была переведена на 45 языков. Сокращенных переводов существует около 150.

    Во многих странах учеными и критиками написаны о «Калевале» горы литературы. В поисках вдохновения к ней во всем мире обращаются поэты, художники, композиторы. Под влиянием «Калевалы» Э. Леннрота в период национального пробуждения народов мира на романтической волне XIX века родились «Калевипоэг» эстонца Ф. Крейцвальда и «Песнь о Гайавате» американца Г. Лонгфелло. «Калевала» оказала свое воздействие и на латышский эпос «Лачплесис» А. Пумпура.

    Финский и карельский народы, гордясь лённротовской «Калевалой», воспринимают ее как национальное достояние, но каждый народ по-своему. Для финнов — это национальный эпос, который выполнил свою главную роль: пробуждение национального самосознания, формирования нации. Финляндия в 1917 году стала суверенным государством. И когда возникала опасность утраты этой суверенности в двух войнах с Советским Союзом, «Калевала» снова поддерживала национальный дух славным прошлым.

    Для карелов «Калевала» остается «народным эпосом». Ведь именно материал великих карельских рунопевцев — а это Архиппа Перттунен, Онтрей Малинен, Воассила Киелевяйнен и многие другие — стал основным эпическим материалом для лённротовского эпоса.

    «Калевала» и сегодня — произведение-шедевр, прекрасный образец как для молодых, так и развитых литератур. Она привлекает внимание своей совершенной формой и гуманистическим содержанием. Каждая ее страница — высочайшая поэзия.

    Будущие поколения читателей найдут в ней источник эстетической радости и вдохновения.

    Армас Мишин

    * * *

    Переводчики выражают глубокую благодарность директору Института ЯЛИ Карельского научного центра РАН доктору исторических наук Савватееву Ю. А., содействовавшему включению в план работы Института перевода «Калевалы» и научного аппарата к эпосу, коллективам секторов литературы и фольклора, Ученому совету Института, Союзу писателей Республики Карелии, принимавшим участие в обсуждении и рецензировании перевода, комментариев и вступительной статьи. Свою признательность они выражают редколлегии журнала «Север», в течение двух с половиной лет публиковавшего в трудных для себя условиях «русскую» «Калевалу».

    Переводчики признательны доктору филологических наук, члену-корреспонденту Академии РАН Чистову К. В., вдохновившему их своим добрым напутственным словом к переводу на страницах журнала «Север» и постоянно поддерживавшему их в дальнейшем, доктору философии, исследователю Хельсинкского университета Лаури Харвилахти и доценту Петрозаводского университета Старшовой Т. И. за компетентные замечания по работе.

    * * *

    Перевод поэмы Э. Лённрота выполнен в Институте языка, литературы и истории Карельского научного центра Российской Академии наук в 1992–1995 гг. Развернутые предисловие и научный комментарий к эпосу (их предполагается издать отдельной книгой) подготовлены в 1995–1996 гг. при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда. В процессе работы переводчики были удостоены также стипендий финляндских гуманитарных фондов: в 1955 и 1996 гг. стипендии Фонда общего развития и просвещения Альфреда Корделина, в 1997 г. — финляндского фонда культуры. Первоначальный вариант данного перевода был напечатан в журнале «Север» в 1995-1997 гг.

    Песнь первая



    Зачин песни, стихи 1-102. — Дева воздуха опускается на хребет морской волны, где, забеременев от ветра и воды, становится матерью воды, с. 103–176. — Утка устраивает гнездо на колене матери воды и откладывает яйца, с. 177–212. — Яйца выкатываются из гнезда и разбиваются, кусочки превращаются в землю, небо, солнце, луну, тучи, с. 213–244. — Мать воды созидает заливы, мысы, и прочие берега, мелкие и глубокие места в море, с. 245–280. — Вяйнямёйнен рождается от матери воды. Его долго носит по волнам. Наконец он останавливается и выходит на берег, с. 281–344.

    Мной желанье овладело,
    мне на ум явилась дума:
    дать начало песнопенью,
    повести за словом слово,
    5 песню племени поведать,
    рода древнего преданье.
    На язык слова приходят,
    на уста мои стремятся,
    с языка слова слетают,
    10 рассыпаются речами.
    Друг любезный, милый братец,
    детских лет моих товарищ,
    запоем-ка вместе песню,
    поведем с тобой сказанье,
    15 раз теперь мы повстречались,
    с двух сторон сошлись с тобою.
    Мы встречаемся нечасто,
    редко видимся друг с другом
    на межах земли убогой,
    20 на просторах скудной Похьи[11].
    Подадим друг другу руки,
    крепко сцепим наши пальцы,
    песни лучшие исполним,
    славные споем сказанья.
    25 Пусть любимцы наши слышат,
    пусть внимают наши дети —
    золотое поколенье,
    молодой народ растущий.
    Эти песни добывали,
    30 заклинанья сберегали
    в опояске — Вяйнямёйнен[12],
    в жарком горне[13] — Илмаринен[14],
    в острой стали — Кавкомьели[15],
    в самостреле[16] — Йовкахайнен[17],
    35 за полями дальней Похьи,
    в Калевале вересковой.
    Их отец мой пел когда-то,
    ручку топора строгая,
    этим песням мать учила,
    40 нить льняную выпрядая,
    в дни, когда еще ребенком
    я у ног ее вертелся,
    сосуночек несмышленый,
    молоком грудным пропахший.
    45 Много было слов у сампо[18],
    много вещих слов — у Ловхи[19].
    С песнями старело сампо,
    с заклинаниями — Ловхи,
    Випунен[20] почил в заклятьях,
    50 Лемминкяйнен[21] — в хороводах.
    Есть других немало песен,
    мной заученных заклятий,
    собранных с межей, с обочин,
    взятых с веток вересковых,
    55 сорванных с кусточков разных,
    вытянутых из побегов,
    из макушек трав натертых,
    поднятых с прогонов скотных
    в дни пастушеского детства,
    60 в дни, когда ходил за стадом,
    по медовым бегал кочкам,
    золотым полянам детства
    вслед за Мурикки чернявой,
    рядышком с рябою Киммо.
    65 Мне мороз поведал песни,
    дождик нашептал сказанья,
    ветер слов других навеял,
    волны моря накатили,
    птицы в ряд слова сложили,
    70 в заклинания — деревья.
    Я смотал в клубочек песни,
    закрутил в моток сказанья,
    положил клубок на санки,
    поместил моток на дровни,
    75 на санях привез к жилищу,
    к риге притащил на дровнях,
    положил в амба́р[22] на полку,
    спрятал в медное лукошко.
    Долго были на морозе,
    80 долго в темноте лежали.
    Уж не взять ли их со стужи,
    не забрать ли их с мороза?
    Не внести ли в дом лукошко,
    положить ларец на лавку,
    85 здесь под ма́тицею[23] славной,
    здесь под крышею красивой?
    Не открыть ли ларь словесный,
    со сказаньями шкатулку,
    узелок не распустить ли,
    90 весь клубок не размотать ли?
    Лучшую спою вам песню,
    песнь прекрасную исполню,
    коль дадут ржаного хлеба,
    поднесут мне кружку пива.
    95 Если пива не предложат,
    не нальют хотя бы квасу,
    натощак спою вам песню,
    песнь исполню всухомятку
    всем на диво в этот вечер,
    100 дню ушедшему во славу,
    дню грядущему на радость,
    утру новому на счастье.
    Так, слыхал я, песни пели,
    складывали так сказанья:
    105 по одной приходят ночи,
    дни по одному светают —
    так один родился Вяйно[24],
    так певец явился вечный,
    юной Илматар[25] рожденный,
    110 девой воздуха прекрасной.
    Дева юная природы,
    дочь воздушного простора,
    долго святость сохраняла,
    весь свой век блюла невинность
    115 во дворах больших воздушных,
    средь полей небесных ровных.
    Жизнь наскучила такая,
    опостылела девице,
    стало скучно, одиноко
    120 непорочной оставаться
    средь дворов больших  воздушных,
    средь полей небесных ровных.
    Вот спускается пониже,
    на морские волны сходит,
    125 на морской хребет широкий,
    на открытое пространство.
    Налетел порыв свирепый,
    ветер яростный с востока,
    всколыхнул морскую пену,
    130 раскачал морские волны.
    Ветер девушку баюкал,
    девицу волна носила
    по морским пространствам синим,
    по высоким гребням пенным,
    135 понесла от ветра дева,
    от волны затяжелела.
    Бремя тяжкое носила,
    чрево твердое таскала,
    может, целых семь столетий,
    140 девять жизней человечьих.
    Не родится плод чудесный,
    не выходит незачатый.
    Матерью воды металась
    на восток, на запад дева,
    145 двигалась на юг, на север
    к самым берегам небесным
    в муках огненных рожденья,
    в беспощадных болях чрева.
    Не родится плод чудесный,
    150 не выходит незачатый.
    Плачет девица тихонько,
    грустно жалуется, ропщет:
    «Ой, как тяжко мне, бедняжке,
    маяться тут, горемычной!
    155 Как же вдруг я угодила
    на открытые просторы,
    чтоб меня баюкал ветер,
    чтоб меня гоняли волны
    по широкому пространству,
    160 по бурлящему раздолью.
    Лучше было б оставаться
    девой воздуха, как раньше,
    чем по морю, как сегодня,
    матерью воды скитаться.
    165 Зябко здесь мне, горемыке,
    холодно мне здесь, несчастной,
    жить на этих зыбких волнах,
    плавать по воде студеной.
    Ой ты, Укко[26], бог верховный,
    170 всей вселенной повелитель,
    поспеши в нужде на помощь,
    приходи на зов в несчастье,
    девушку спаси от болей,
    юную избавь от муки.
    175 Торопись, иди скорее,
    побыстрей спеши на помощь!»
    Времени прошло немного,
    лишь мгновенье пробежало.
    Видит: утка подлетает,
    180 крыльями усердно машет,
    ищет землю для гнездовья,
    смотрит место для жилища.
    На восток летит, на запад,
    движется на юг, на север,
    185 все же места не находит,
    даже самого худого,
    чтобы гнездышко устроить,
    для себя жилище сделать.
    Вот кружится, вот летает,
    190 долго думает, гадает:
    на ветру избу поставить,
    на волне жилье построить?
    Ветер дом на воду свалит,
    унесет волна жилище.
    195 Вот тогда воды хозяйка,
    мать воды и дева неба,
    подняла из волн колено,
    из воды плечо явила
    для гнезда красивой утке,
    200 для уютного жилища.
    Утка, стройное созданье,
    все летает, все кружится,
    видит среди волн колено
    на морском просторе синем,
    205 приняла его за кочку,
    бугорочек травянистый,
    полетала, покружилась,
    на колено опустилась,
    сделала себе жилище,
    210 чтобы в нем снести яички,
    шесть из золота яичек,
    к ним седьмое — из железа.
    Принялась яички парить,
    нагревать колено девы.
    215 День сидела, два сидела,
    вот уже сидит и третий.
    Тут сама воды хозяйка,
    мать воды и дева неба,
    чувствует: горит колено,
    220 кожа как огонь пылает,
    думает: сгорит колено,
    сухожилия спекутся.
    Дева дернула коленом,
    мощно вздрогнула всем телом —
    225 яйца на воду скатились,
    на волну они упали,
    на осколки раскололись,
    на кусочки раскрошились.
    Не пропали яйца в тине,
    230 в глубине воды — осколки,
    все куски преобразились,
    вид приобрели красивый:
    что в яйце являлось низом,
    стало матерью-землею,
    235 что в яйце являлось верхом,
    верхним небом обернулось,
    что в желтке являлось верхом,
    в небе солнцем заблистало,
    что в белке являлось верхом,
    240 то луною засияло,
    что в яйце пестрее было,
    стало звездами на небе,
    что в яйце темнее было,
    стало тучами на небе.
    245 Времена идут все дальше,
    чередой проходят годы
    на земле под новым солнцем,
    новым месяцем полночным.
    Все плывет воды хозяйка,
    250 мать воды и дева неба,
    по воде плывет спокойной,
    по волнам плывет туманным,
    перед нею — зыбь морская,
    небо ясное — за нею.
    255 Девять лет уже проходит,
    год уже идет десятый —
    голову из волн высоких,
    из пучины поднимает,
    занялась она твореньем,
    260 принялась за созиданье
    на морских просторах ясных,
    на пространствах вод открытых.
    Чуть протягивала руку —
    образовывала мысы,
    265 ила донного касалась —
    вырывала рыбам ямы,
    глубоко вдыхала воздух —
    омуты рождала в море.
    Поворачивалась боком —
    270 берега морей ровняла,
    трогала ногами сушу —
    делала лососьи тони,
    суши головой касалась —
    бухты вдавливала в берег.
    275 Чуть подальше отплывала
    на морской простор широкий,
    луды делала на море,
    скалы скрытые творила,
    чтоб на мель суда садились,
    280 мореходы погибали.
    Вот уж острова готовы,
    луды созданы на море,
    подняты опоры неба,
    названы края и земли,
    285 знаки выбиты на камне,
    начертания на скалах —
    не рожден лишь Вяйнямёйнен,
    вековечный песнопевец.
    Вековечный Вяйнямёйнен
    290 в чреве матери носился,
    тридцать лет скитался в море,
    столько же и зим метался
    по морским просторам ясным,
    по морским волнам туманным.
    295 Думает себе, гадает,
    как тут быть и что тут делать
    в темном месте потаенном,
    в тесном маленьком жилище,
    где луны совсем не видел,
    300 солнца не встречал ни разу.
    Он такое слово молвил,
    произнес он речь такую:
    «Солнце, месяц, помогите,
    посоветуй, Семизвездье,
    305 как открыть мне эти двери,
    незнакомые ворота,
    как из гнездышка мне выйти,
    из моей избушки тесной!
    Покажите путь на берег,
    310 выведите в мир прекрасный,
    чтоб луною любоваться,
    солнцем в небе восхищаться,
    чтоб с Медведицей встречаться,
    наблюдать на небе звезды!»
    315 Раз луна не отпустила,
    солнце путь не указало, —
    потерпев еще немного,
    поскучав еще маленько,
    сам качнул он двери замка
    320 цепким пальцем безымянным;
    костяной открыл замочек
    крепким пальцем левой ножки,
    на локтях скользнул с порожка,
    из сеней — на четвереньках.
    325 В море он ничком свалился,
    на волну — вперед руками,
    оказался Вяйно в море,
    среди волн герой остался.
    Пять годов лежал он в море,
    330 пять и шесть годов скитался,
    семь и восемь лет проплавал,
    наконец остановился
    у безвестного мысочка,
    у земли совсем безлесной.
    335 На колени муж оперся,
    на руках герой поднялся,
    встал, чтоб солнцем восхищаться,
    чтоб луною любоваться,
    чтоб с Медведицей встречаться,
    340 наблюдать на небе звезды.
    Так рожден был Вяйнямёйнен,
    рода славный песнопевец,
    выношенный девой стройной,
    матерью рожденный славной.

    Песнь вторая



    Вяйнямёйнен выходит на безлесную сушу и отправляет Сампсу Пеллервойнена засевать землю деревьями, стихи 1-42. — Не прорастает только дуб, но будучи посажен вновь, всходит и раскидывает ветви над всей землей, заслоняя своей листвой луну и солнце, с. 43–110. — Маленький мужчина выходит из моря и валит дуб; снова стали видны луна и солнце, с. 111–224. — Птички поют на деревьях; на земле растут травы, цветы и ягоды; только нет еще всходов ячменя, с. 225–236. — Вяйнямёйнен находит несколько семян ячменя на прибрежном песке, вырубает лес для пожога, но оставляет одну березу для того, чтобы на ней могли сидеть птицы, с. 237–264. — Орел в благодарность за это высекает для Вяйнямёйнена огонь, чтобы тот мог поджечь подсеку, с. 265–286. — Вяйнямёйнен сеет ячмень, молится, чтобы земля дала всходы и была всегда плодородной, с. 287–378.

    Вот поднялся Вяйнямёйнен,
    стал на твердь двумя ногами
    там на острове средь моря,
    там на суше без деревьев.
    5 Много лет и зим проходит,
    знай живет себе все дальше
    там на острове средь моря,
    там на суше без деревьев.
    Думает герой, гадает,
    10 долго голову ломает:
    кто же мне засеет земли,
    семена положит в почву?
    Пеллервойнен[27], сын поляны,
    Сампса, мальчик малорослый,
    15 вот кто мне засеет землю,
    семена положит в почву.
    Сампса сеет, засевает
    все поляны, все болота,
    засевает все лощины,
    20 каменистые долины.
    На горах сосняк посеял,
    на холмах посеял ельник,
    вересняк — на суходолах,
    поросль юную — в ложбинах.
    25 Для берез отвел долины,
    для ольхи — сухие почвы,
    для черемухи — низины,
    для ракит — сырые земли,
    для рябин — места святые,
    30 почву рыхлую — для ивы,
    твердую — для можжевела,
    для дубравы — берег речки.
    Принялись расти деревья,
    вверх побеги потянулись,
    35 зацвели макушки елей,
    разрослись верхушки сосен,
    вырос березняк в долинах,
    ольхи на земле сыпучей,
    в долах — заросли черемух,
    40 можжевел — на почве  твердой,
    чуден плод у можжевела,
    у черемухи — прекрасен.
    Вековечный Вяйнямёйнен
    осмотреть решил посевы,
    45 Сампсы первые посадки,
    Пеллервойнена работу.
    Видит: выросли деревья,
    поднялась высо́ко поросль,
    только дуб еще не вырос,
    50 божье дерево не встало.
    Посмотрел — расти оставил,
    без опеки, без надзора.
    Подождал еще три ночи,
    столько же деньков помедлил,
    55 вновь пошел его проведать,
    переждал всего неделю,
    только дуб еще не вырос,
    божье дерево не встало.
    Четырех он дев увидел,
    60 пятерых невест из моря.
    Девы на лугу косили,
    травы росные срезали
    на краю косы туманной,
    там на мглистом островочке.
    65 Что накосят, то сгребают,
    собирают для просушки.
    Тут из моря вышел Турсас[28],
    муж из волн морских поднялся,
    сено тотчас сунул в пламя,
    70 в полыхающее пекло,
    обратил в золу все сено,
    всю траву сухую — в пепел.
    Лишь золы осталась кучка,
    ворох пепла получился.
    75 Лист любви упал на пепел,
    лист любви и желудь дуба,
    из него дубочек вырос,
    поднялся побег зеленый,
    встал чудесной земляничкой,
    80 разветвился, раздвоился.
    Ветви далеко расправил,
    широко раздвинул крону,
    до небес дорос вершиной,
    по свету раскинул ветви,
    85 преградил дорогу тучам,
    облакам закрыл проходы,
    заслонил собою солнце,
    месяца затмил сиянье.
    Тут уж старый Вяйнямёйнен
    90 думать стал, умом раскинул:
    кто бы дуб срубил могучий,
    дерево свалил большое?
    Тяжко в мире человеку,
    рыбам жутко в море плавать
    95 без сиянья солнца в небе,
    блеска месяца ночного.
    В свете нет такого мужа,
    не найти героя в мире,
    кто бы дуб срубил могучий,
    100 повалил бы стовершинный!
    Тут уж старый Вяйнямёйнен
    произнес слова такие:
    «Ой ты, Каве[29], мать родная,
    дева милая природы!
    105 Из воды пришли мне силу,
    ведь в воде мужей немало,
    кто бы дуб срубил могучий,
    дерево свалил дурное,
    заслоняющее солнце,
    110 закрывающее месяц».
    Вот из моря муж явился,
    из волны герой поднялся,
    не был он большого роста,
    но и маленького — не был,
    115 не длинней мужского пальца,
    бабьей пяди не короче.
    Мужичок был в медной шапке,
    был герой в сапожках медных,
    руки — в медных рукавицах,
    120 рукавицы — в медных знаках,
    медный пояс на герое,
    в поясе топорик медный,
    с палец было топорище,
    с ноготь лезвие секиры.
    125 Вековечный Вяйнямёйнен
    думу думает, гадает:
    с виду вроде бы мужчина,
    обликом герой как будто,
    высотой всего лишь с палец,
    130 ростом с бычье лишь копыто.
    Вымолвил слова такие,
    произнес такие речи:
    «Что за человек ты будешь,
    что за муж ты, бедолага,
    135 лишь слегка красивей смерти,
    мертвеца чуть-чуть пригожей».
    Мужичок из моря молвил,
    из волны герой ответил:
    «Я из тех героев буду,
    140 муж из племени морского,
    что пришел твой дуб повергнуть,
    древо хрупкое порушить».
    Вековечный Вяйнямёйнен
    произнес слова такие:
    145 «Вряд ли создан ты для дела,
    вряд ли создан, вряд ли скроен,
    чтобы дуб большой повергнуть,
    древо страшное порушить».
    Только вымолвил словечко,
    150 посмотрел еще разочек,
    видит — муж преобразился,
    обновился, изменился —
    ноги в землю упирались,
    голова касалась тучи,
    155 борода к коленям свисла,
    волосы до пят спустились,
    шириной в сажень межглазье,
    шириной в сажень штанина,
    полторы — в коленном сгибе,
    160 в пояснице — две сажени.
    Оселком топор шлифует,
    лезвие секиры точит,
    жало трет шестью камнями,
    острие — семью брусками.
    165 Он пружинисто шагает,
    легкой поступью ступает,
    хлопают порты от ветра,
    развеваются штанины.
    Сделал шаг, как будто прыгнул,
    170 на песок ступил сыпучий,
    сделал два, поставил ногу
    на коричневую почву,
    в третий раз шагнул и тут же
    стал у огненного дуба.
    175 Топором по дубу стукнул,
    острым лезвием ударил,
    раз ударил, два ударил,
    вот и в третий замахнулся:
    из железа хлещет пламя,
    180 бьет огонь из корня дуба,
    от ударов дуб кренится,
    гнется чертова ракита.
    Вот от третьего удара
    дуб могучий повалился,
    185 наземь рухнула ракита,
    стовершинная свалилась.
    Дуб упал к востоку комлем,
    к западу пролег вершиной,
    кроной к югу развернулся,
    190 к северу — ветвями всеми.
    Тот, кто ветку взял у дуба,
    наделен был вечным счастьем,
    тот, кто отломил вершину,
    приобщился к вечным чарам,
    195 кто у дуба лист отрезал,
    овладел любовью вечной.
    Щепки, что летели с дуба,
    крошки — с острия секиры
    на морскую гладь упали,
    200 на широкие просторы,
    их качал на волнах ветер,
    зыбь морская колыхала
    на хребте морском ладьями,
    на волне крутой судами.
    205 Щепки в Похьелу пригнало.
    Маленькая дева Похьи
    там свои платки стирала,
    полоскала одеянья
    в море на прибрежном камне,
    210 на краю косы далекой.
    Увидала щепку в море,
    в короб щепку положила,
    принесла на двор в плетенке,
    к дому в кошеле закрытом,
    215 чтобы стрел колдун наделал,
    острых копий наготовил.
    Лишь свалился дуб огромный,
    злое дерево упало,
    сразу солнце засветило,
    220 заблестел на небе месяц,
    тучи в небе побежали,
    радуга дугой согнулась
    над далеким мглистым мысом,
    над туманным островочком.
    225 Стали тут боры стройнее,
    начал лес расти быстрее,
    зашумели травы, листья,
    птицы в кронах зазвенели,
    на ветвях дрозды запели,
    230 громче прочих птиц — кукушка.
    Ягодники появились,
    золотых цветов поляны,
    травы разные возникли,
    вышли разные растенья.
    235 Лишь ячмень не прорастает,
    драгоценный злак не всходит.
    Вот уж старый Вяйнямёйнен,
    думу думая, шагает
    краем синего залива,
    240 берегом воды обширной,
    здесь он шесть находит зерен,
    семь семян он поднимает,
    с берега того морского,
    с мелкого того песочка,
    245 в кунью сумочку их прячет,
    в шкурку с ножки белки летней.
    Засевать принялся землю,
    рассыпать зерно на поле
    рядом с Калевы[30] колодцем,
    250 на краю поляны Осмо[31].
    Так протенькала синица:
    «Не взойдет ячмень у Осмо,
    Калевы овес не встанет,
    коли почву не расчистишь,
    255 для пожога лес не свалишь,
    не спалишь огнем подсеку[32]».
    Вековечный Вяйнямёйнен
    попросил сковать секиру,
    вырубил пожог просторный,
    260 преогромную подсеку,
    свел красивые деревья.
    Лишь березоньку оставил,
    где бы птицы отдыхали,
    где б кукушка куковала.
    265 Прилетел орел небесный —
    пересек простор воздушный,
    прилетел узнать, в чем дело:
    для чего стоять осталась
    эта стройная береза,
    270 дерево породы славной?
    Молвил старый Вяйнямёйнен:
    «Для того стоять осталась,
    чтобы птицы отдыхали,
    чтобы мог орел садиться».
    275 Так сказал орел небесный:
    «Хорошо ты это сделал,
    что березоньку оставил,
    дерево породы славной,
    где бы птички отдыхали,
    280 где б сидеть удобно было».
    Тут пернатый выбил пламя,
    огненную искру высек.
    Си́верик[33] зажег подсеку,
    распалил восточный ветер,
    285 всю дотла спалил подсеку,
    превратил деревья в пепел.
    Тут уж старый Вяйнямёйнен
    шесть отыскивает зерен,
    семь семян в своем кисете,
    290 в сумочке из куньей шкурки,
    в кошельке из ножки белки,
    в горностаевом мешочке.
    Засевать пошел он землю,
    рассыпать на почву семя,
    295 сам сказал слова такие:
    «Сею семя, рассеваю,
    сыплю через божьи пальцы,
    всемогущего ладони
    на удобренную почву,
    300 плодородную поляну.
    Ты, владычица поляны[34],
    почвы славная хозяйка,
    землю побуди работать,
    почвы мощь заставь трудиться,
    305 у земли в достатке силы,
    что вовеки не иссякнет,
    если дочери природы
    добротой не оскудеют.
    Пробудись от сна, землица,
    310 божий луг, очнись от дремы,
    поднимай из недр побеги,
    стебли укрепляй растений,
    тыщами гони побеги,
    сотнями толкай колосья
    315 на моих полях, посевах,
    за мои труды-заботы!
    Ой ты, Укко, бог верховный,
    ты родитель наш небесный,
    облаков седых властитель,
    320 повелитель туч небесных.
    Собери совет на тучах,
    сходку в солнечном сиянье,
    подними с востока тучу,
    с юго-запада вторую,
    325 облаков гряду с заката,
    с юга много туч дождливых,
    дождь пролей из туч на землю,
    медом брызни на посевы,
    на зеленые побеги,
    330 прорастающие шумно!»
    И тогда верховный Укко,
    облаков седых властитель,
    свой совет собрал на тучах,
    сходку в солнечном сиянье.
    335 Поднял облако с востока,
    с юго-запада второе,
    облако привел с заката,
    с юга — много туч дождливых,
    облака сложил боками,
    340 совместил краями тучи,
    пролил их дождем на землю,
    медом брызнул на посевы,
    на зеленые побеги,
    прорастающие шумно.
    345 Вот поднялся всход остистый,
    вышел стебель серебристый
    из земли, из мягкой почвы,
    вспаханной искусно Вяйно.
    Через день ли, два денечка,
    350 даже после третьей ночи,
    по прошествии недели
    вековечный Вяйнямёйнен
    свой посев пошел проведать,
    свою ниву, свою пашню,
    355 осмотреть свою работу.
    Поднялся ячмень на славу —
    в шесть сторон торчат колосья,
    три узла на каждом стебле.
    Вековечный Вяйнямёйнен
    360 смотрит, ниву озирает.
    Тут весенняя кукушка
    увидала ту березу:
    «Почему стоять осталась
    в поле стройная береза?»
    365 Молвит старый Вяйнямёйнен:
    «Потому стоять осталась
    в поле стройная береза,
    чтоб на ней ты куковала.
    Покукуй ты нам, кукушка,
    370 птица с грудью золотистой,
    с серебристой грудью птаха,
    с оловянною — певунья.
    Утром пой, кукуй под вечер,
    Позвени еще и в полдень,
    375 чтобы стал наш край прекрасней,
    чтоб леса милее стали,
    берега — богаче дичью
    плодородней — наши нивы.»

    Песнь третья



    Вяйнямёйнен копит знания и становится известным, стихи 1-20. — Йовкахайнен отправляется в путь, чтобы победить его в знаниях, но, проиграв состязание, требует поединка на мечах. Вяйнямёйнен, разозленный, заклятьями загоняет Йовкахайнена в болото, с. 21–330. — Йовкахайнен перепугался и после многих обещаний предлагает Вяйнямёйнену в супруги свою сестру. Довольный Вяйнямёйнен вызволяет его из болота, с. 331–476. — Йовкахайнен, пригорюнившись, отправляется домой и рассказывает матери, какая неудача его постигла в пути, с. 477–524. — Мать приходит в восторг, узнав о том, что Вяйнямёйнен будет ее зятем. Однако дочь эта новость очень огорчает, и она начинает плакать, с. 525–580.

    Вековечный Вяйнямёйнен
    время жизни коротает
    в Вяйнёле своей прекрасной,
    в Калевале вересковой,
    5 песни Вяйно распевает,
    распевает, заклинает.
    Дни поет без перерыва,
    ночи все — без передышки,
    древние поет он песни,
    10 изначальные заклятья,
    их не все герои знают,
    их не каждый понимает
    на исходе этой жизни,
    в убывающее время.
    15 Далеко несутся вести,
    слух расходится повсюду
    о чудесном пенье мужа,
    о большом искусстве Вяйно.
    Донеслись до юга вести,
    20 Похьелы молва достигла.
    Как-то юный Йовкахайнен,
    худощавый Лаппалайнен[35],
    будучи в гостях однажды,
    странную услышал новость,
    25 будто песни есть получше,
    заклинанья — поискусней
    в рощах Вяйнёлы прекрасной,
    в Калевале вересковой,
    лучше тех, что знал он раньше,
    30 от отца когда-то слышал.
    В нем обида зародилась,
    злая зависть разгорелась,
    оттого, что Вяйнямёйнен
    был певцом намного лучше.
    35 К матушке своей спешит он,
    к батюшке идет родному,
    говорит, что в путь собрался,
    что поехать он решился
    к избам Вяйнёлы суровой
    40 с Вяйно в пенье состязаться.
    Запрещал отец сыночку,
    сыну мать не разрешала
    ехать к Вяйнёлы жилищам,
    с Вяйно в пенье состязаться:
    45 «Там тебя заклятьем кинут,
    заклинанием забросят:
    лбом — в сугробы, ртом — в порошу,
    пальцами — в крутую стужу,
    так, что и рукой не двинешь,
    50 шевельнуть ногой не сможешь».
    Молвил юный Йовкахайнен:
    «Знания отца прекрасны,
    мудрость матери прекрасней,
    лучше всех своя наука.
    55 Если захочу сравняться,
    стать с мужами вровень в пенье,
    сам певца я очарую,
    сам словами околдую,
    первого певца на свете
    60 сделаю певцом последним,
    обувь вырублю из камня,
    сотворю порты из теса,
    камень на груди повешу,
    положу плиту на плечи,
    65 дам из камня рукавицы,
    на голову — шлем из камня».
    В путь собрался, не послушав.
    Мерина из стойла вывел,
    изрыгающего пламя,
    70 высекающего искры.
    Огненного впряг он в сани,
    в расписные, золотые,
    в сани добрые уселся,
    разместился поудобней,
    75 вицею коня ударил,
    хлыстиком хлестнул жемчужным.
    Потрусил неспешно мерин,
    побежал неторопливо.
    Едет, катит Йовкахайнен,
    80 едет день, второй несется,
    едет он уже и третий.
    Вот на третий день поездки
    к Вяйнёлы межам приехал,
    к Калевале вересковой.
    85 Старый вещий Вяйнямёйнен,
    вековечный заклинатель,
    сам в дороге находился,
    отмерял свой путь неспешно
    среди Вяйнёлы прекрасной,
    90 Калевалы вересковой.
    Ехал юный Йовкахайнен,
    мчался он навстречу Вяйно.
    Тут с оглоблею оглобля,
    гуж с гужом перехлестнулись,
    95 с хомутом хомут столкнулись,
    стукнулись концами дуги.
    Вот сидят мужи в раздумье,
    вот гадают, размышляют.
    Из дуги вода сочится,
    100 пар струится из оглобли.
    Спрашивает старый Вяйно:
    «Ты такой откуда будешь,
    что неловко наезжаешь,
    налетаешь неуклюже?
    105 Ты хомут мне разворотишь,
    ты мне дуги раскромсаешь,
    сани жалкие сломаешь,
    исковеркаешь кошёвку[36]».
    Вот тогда-то Йовкахайнен
    110 слово молвил, так ответил:
    «Пред тобою — юный Йовко.
    Сам ты из какого рода,
    из какого дома будешь,
    жалкий, из каких людишек?»
    115 Вековечный Вяйнямёйнен
    тут уж имя называет,
    сам при этом добавляет:
    «Раз ты юный Йовкахайнен,
    должен ты посторониться.
    120 Ты меня ведь помоложе!»
    Вот тогда-то Йовкахайнен
    слово молвил, так заметил:
    «Что там молодость мужчины,
    молодость ли, старость мужа!
    125 У кого познаний больше,
    у кого получше память,
    тот останется на месте,
    пусть другой дает дорогу.
    Раз ты старый Вяйнямёйнен,
    130 рунопевец вековечный,
    будем в слове состязаться,
    посоперничаем в пенье,
    испытаем-ка друг друга.
    Чья возьмет, давай посмотрим».
    135 Вековечный Вяйнямёйнен
    так ответил, так промолвил:
    «Ну какой я песнопевец,
    ну какой я заклинатель,
    если жизнь свою я прожил
    140 только на полянах здешних,
    на межах полей родимых,
    слушал песнь родной кукушки.
    Только все-таки, но все же
    дай моим ушам услышать,
    145 что всего верней ты знаешь,
    лучше прочих понимаешь?»
    Молвил юный Йовкахайнен:
    «Кое-что, конечно, знаю.
    Вот что мне всего яснее,
    150 что всего точней известно:
    дымоход есть в крыше дома,
    у печи чело над устьем.
    Хорошо в воде тюленю,
    псу барахтаться морскому:
    155 семга вкусная — под боком,
    рядышком — сиги в избытке.
    У сигов поляны гладки,
    ровны потолки у семги.
    Нерестится щука в стужу,
    160 пасть слюнявая — в морозы.
    Робок окунь крутогорбый —
    осенью живет в глубинах,
    летом на мели играет,
    плещется на мелководье.
    165 Если этих знаний мало,
    знаю кое-что другое,
    ведаю дела важнее:
    Север на оленях пашет,
    пашет Юг на кобылицах,
    170 Лаппи — на быках матерых.
    Бес-горы деревья знаю,
    сосны Чертова утеса.
    Высоки деревья эти,
    мощны сосны преисподней.
    175 Есть три грозных водопада,
    есть три озера огромных,
    три вершины есть высоких
    под воздушным этим сводом,
    в Хяме есть падун Гремучий,
    180 в Карьяле[37] порог есть Катра.
    Нет проплывших через Вуоксу[38],
    Иматру[39] перешагнувших».
    Молвил старый Вяйнямёйнен:
    «Детский опыт, память бабья,
    185 но не мужа с бородою,
    не женатого героя!
    Изложи вещей истоки,
    изначальные познанья!»
    Молвил юный Йовкахайнен,
    190 так сказал он, так ответил:
    «Знаю я синиц начало:
    из породы птиц — синица,
    из семейства змей — гадюка,
    ерш — из рыбьей родословной.
    195 Знаю, что железо хрупко,
    черноземы Похьи — кислы,
    кипяток нещадно жжется
    и ожог огня опасен.
    Мазь первейшая — водица,
    200 пена — лучшая примочка.
    Бог был первый заклинатель,
    Юмала был первый лекарь.
    Из горы — воды начало,
    в небе — пламени рожденье,
    205 в ржавчине — исток железа,
    в скалах гор — начало меди.
    Кочка старше прочей суши,
    ива старше всех деревьев,
    первый дом — навес сосновый,
    210 черепок — котла начало».
    Вековечный Вяйнямёйнен
    тут сказал слова такие:
    «Помнишь ли еще хоть что-то
    или вздор ты свой окончил?»
    215 Молвил юный Йовкахайнен:
    «Я еще немало знаю.
    Времена такие помню,
    как распахивал я море,
    делал в море углубленья,
    220 ямы вскапывал для рыбы,
    углублял глубины моря,
    наливал водой озера,
    складывал в холмы каменья,
    стаскивал утесы в горы.
    225 Был шестым к тому ж героем,
    был седьмым я человеком
    среди тех, кто землю делал:
    строил этот мир прекрасный,
    кто опоры неба ставил,
    230 свод небесный нес на место,
    месяц поднимал на небо,
    помогал поставить солнце,
    кто Медведицу развесил,
    звездами усыпал небо».
    235 Молвил старый Вяйнямёйнен:
    «Говоришь ты здесь неправду.
    Не было тебя при этом,
    как распахивали море,
    вскапывали дно морское,
    240 вырывали рыбам тони,
    бездну моря углубляли,
    воду в ламбушки вливали,
    воздвигали гор вершины,
    скалы складывали в горы.
    245 О тебе совсем не знали,
    не слыхали, не видали
    среди тех, кто землю делал,
    строил этот мир прекрасный,
    кто опоры неба ставил,
    250 нес на место свод небесный,
    месяц поднимал на небо,
    помогал поставить солнце,
    кто Медведицу развесил,
    звездами усыпал небо».
    255 Вот тогда-то Йовкахайнен
    вымолвил слова такие:
    «Коль познаний маловато,
    призову свой меч на помощь.
    Ой ты, старый Вяйнямёйнен,
    260 ты, хвастливый песнопевец,
    что ж, давай мечи померим,
    на длину клинков посмотрим».
    Молвил старый Вяйнямёйнен:
    «Не страшны твои угрозы,
    265 ни мечи твои, ни знанья,
    ни стремленья, ни хотенья.
    Только все-таки, но все же
    ни за что с тобой не стану
    измерять мечей, несчастный,
    270 на клинки смотреть, ничтожный».
    Тут уж юный Йовкахайнен
    рот скривил, набычил шею,
    злобно бороду подергал,
    вымолвил слова такие:
    275 «Я того, кто не согласен,
    кто мечей не хочет мерить,
    превращу в свинью заклятьем,
    в борова с поганым рылом.
    Расшвыряю всех героев,
    280 тех налево, тех направо,
    загоню в навоз коровий,
    втисну в самый угол хлева!»
    Прогневился Вяйнямёйнен,
    прогневился, застыдился,
    285 сам тогда он петь принялся,
    начал заклинать искусно.
    Это был не детский лепет,
    детский лепет, бабьи песни,
    это были песни мужа.
    290 Дети не поют такого,
    юноши — лишь половина,
    женихи — лишь каждый третий
    на исходе этой жизни
    в убывающее время.
    295 Пел заклятья Вяйнямёйнен:
    колыхались воды, земли,
    горы медные дрожали,
    лопались от пенья скалы,
    надвое рвались утесы,
    300 камни трещины давали.
    Одолел лапландца песней:
    на дугу напел побеги,
    на хомут — кустарник ивы,
    на концы гужей — ракиту,
    305 сани с бортом золоченым
    сделал в озере корягой,
    кнут с жемчужными узлами
    превратил в тростник прибрежный,
    обратил коня гнедого
    310 в глыбу камня у порога,
    в молнию — клинок героя
    с золотою рукояткой,
    самострел с узором тонким —
    в радугу над водной гладью,
    315 стрелы с ярким опереньем —
    в стаю ястребов летящих,
    вислоухую собаку —
    в камень, из земли торчащий,
    шапку с головы героя —
    320 в грозовую тучу в небе.
    Превратил он рукавицы
    в листья лилий на озерке,
    обратил зипун суконный
    в облако на синем небе,
    325 кушачок его туманный —
    в Млечный Путь на небосводе.
    Йовкахайнен сам был загнан
    аж до пояса в болото,
    до груди — в сырую пожню,
    330 до подмышек — в грунт песчаный.
    Тут уж юный Йовкахайнен
    и почувствовал, и понял,
    что и вправду оказался,
    что на деле очутился
    335 в состязании серьезном
    с Вяйнямёйненом могучим.
    Пробует ногою двинуть —
    вытащить ноги не может.
    Пробует поднять другую —
    340 держит каменный ботинок.
    Тут уж юный Йовкахайнен
    чувствует: беда приходит,
    злое лихо наступает.
    Так сказал он, так промолвил:
    345 «Ой ты, умный Вяйнямёйнен,
    вековечный заклинатель,
    поверни слова святые,
    забери назад заклятья,
    вызволи меня из лиха,
    350 выйти дай из затрудненья.
    Положу большую плату,
    дам тебе великий выкуп».
    Молвил старый Вяйнямёйнен:
    «Что же мне пообещаешь,
    355 коль верну свои заклятья,
    отменю слова святые,
    вызволю тебя из лиха,
    выйти дам из затрудненья?»
    Молвил юный Йовкахайнен:
    360 «Два имею добрых лука,
    два прекрасных самострела,
    сильно бьет один по цели,
    лук другой стреляет метко.
    Взять из них любой ты можешь».
    365 Молвил старый Вяйнямёйнен:
    «Что твои мне луки, жалкий?
    Для чего чужие дуги?
    Луки я свои имею,
    у стены стоят у каждой,
    370 на колках висят по стенам,
    в лес уходят без хозяев,
    без героев — на охоту!»
    Йовкахайнена заклятьем
    погрузил еще поглубже.
    375 Молвил юный Йовкахайнен:
    «Две имею добрых лодки,
    парусника два прекрасных,
    первый легок в состязанье,
    челн другой хорош для грузов.
    380 Взять из них любой ты можешь».
    Молвил старый Вяйнямёйнен:
    «Для чего твои мне лодки,
    для чего челны чужие?
    Лодки я свои имею,
    385 корабли — у всех причалов,
    на любом заливе — лодки.
    Те устойчивы на волнах,
    эти ходят против ветра».
    Йовкахайнена заклятьем
    390 погрузил еще поглубже.
    Молвил юный Йовкахайнен:
    «Двух коней имею добрых,
    двух жеребчиков отменных,
    первый конь прекрасен в беге,
    395 конь другой хорош в упряжке.
    Взять из них любого можешь».
    Молвил старый Вяйнямёйнен:
    «Для чего твои мне кони,
    белоногие созданья?
    400 Я своих коней имею.
    Те привязаны у яслей,
    эти — без узды в загонах,
    спины гладкие лоснятся,
    словно ламбушки, — на крупах».
    405 Йовкахайнена заклятьем
    погрузил еще поглубже.
    Молвил юный Йовкахайнен:
    «Ой ты, умный Вяйнямёйнен,
    отмени слова святые,
    410 поверни назад заклятья,
    шапку золота отмерю,
    меру серебра отсыплю,
    то, что взял отец в сраженьях,
    на войне родитель до́был».
    415 Молвил старый Вяйнямёйнен:
    «Что мне серебро чужое,
    золото твое, паршивец!
    Это все я сам имею,
    все наполнены амбары,
    420 все загружены корзины
    золотом, как месяц, старым,
    серебром, как солнце, древним».
    Йовкахайнена заклятьем
    погрузил еще поглубже.
    425 Молвил юный Йовкахайнен:
    «Ой ты, умный Вяйнямёйнен,
    вызволи меня отсюда,
    дай избавиться от лиха!
    Все свои отдам я скирды,
    430 все распаханные нивы
    за одно свое спасенье,
    избавление от лиха».
    Молвил старый Вяйнямёйнен:
    «Не нужны твои ни скирды,
    435 ни распаханные нивы.
    Я свои поля имею:
    в каждой стороне по полю,
    в каждом поле — скирды хлеба.
    Мне свои поля дороже,
    440 скирды мне свои милее».
    Йовкахайнена заклятьем
    погрузил еще поглубже.
    Тут уж юный Йовкахайнен
    оробел вконец, несчастный,
    445 в топь уйдя до подбородка,
    бородой — в гнилую тину,
    ртом — в болото, в моховину,
    за бревно держась зубами.
    Молвил юный Йовкахайнен:
    450 «Ой ты, умный Вяйнямёйнен,
    вековечный заклинатель,
    поверни назад заклятье,
    сохрани мне жизнь, бедняге,
    отпусти скорей отсюда —
    455 уж теченьем ногу тянет,
    уж глаза песчинки режут.
    Коль вернешь назад заклятья,
    коль свой заговор отменишь,
    дам тебе сестрицу Айно[40],
    460 милой матери дочурку,
    убирать твое жилище,
    подметать полы в хоромах,
    полоскать твою посуду,
    грязные стирать одежды,
    465 ткать накидки золотые,
    выпекать медовый хлебец».
    То-то старый Вяйнямёйнен
    подобрел, развеселился,
    ведь девица Йовкахайнен
    470 станет старому опорой.
    Сел на камень песнопенья,
    на скалу отрады вечной,
    пел мгновенье, пел другое,
    пел уже мгновенье третье:
    475 повернул назад заклятья,
    взял обратно наважденье —
    вылез юный Йовкахайнен:
    скулы поднял из болота,
    подбородок — из трясины,
    480 конь опять возник из камня,
    сани — из гнилой коряги,
    кнут — из тонкой камышинки.
    Сел в повозку Йовкахайнен,
    опустился на сиденье,
    485 в путь отправился, нахмурясь,
    сильно сердцем опечалясь,
    едет к матушке родимой,
    едет к батюшке родному.
    Быстро едет, поспешает.
    490 Подкатил чудно к жилищу:
    сани поломал о ригу,
    о крыльцо сломал оглобли.
    Мать сыночка порицала,
    упрекал отец родимый:
    495 «Поломал нарочно сани,
    с умыслом разнес оглобли.
    Что же ты так глупо едешь,
    бестолково так несешься?»
    Тут уж юный Йовкахайнен
    500 прослезился, опечалясь,
    пригорюнился, поникнул,
    шапку на глаза надвинул,
    губы стиснул от обиды,
    нос невесело повесил.
    505 Мать ему тогда сказала,
    ласково его спросила:
    «Отчего, сыночек, плачешь,
    в юности рожденный, тужишь,
    губы стиснул от обиды,
    510 нос невесело повесил?»
    Молвил юный Йовкахайнен:
    «Ой ты, матушка родная!
    Есть теперь на то причина,
    повод для того серьезный,
    515 есть причина горько плакать,
    повод — сетовать печально.
    Буду целый век свой плакать,
    горевать всю жизнь я стану.
    Отдал я сестрицу Айно,
    520 доченьку твою просватал
    Вяйнямёйнену в супруги,
    в суженые — песнопевцу,
    чтоб защитой стала старцу,
    мужу дряхлому — опорой».
    525 Мать свела свои ладони,
    руку об руку потерла,
    молвила слова такие:
    «Не горюй ты, мой сыночек,
    сокрушаться нет причины,
    530 нет предлога убиваться:
    я всю жизнь того хотела,
    весь свой век о том мечтала,
    чтоб иметь в роду героя,
    мужа славного в семействе,
    535 чтобы зятем стал мне Вяйно,
    свойственником — рунопевец».
    Йовкахайнена сестрица
    обливается слезами,
    день рыдает, два рыдает,
    540 на крыльце ничком стенает
    от большой своей печали,
    от кручинушки великой.
    Молвит мать такое слово:
    «Что, единственная, плачешь?
    545 К знатному уходишь мужу,
    уезжаешь в дом высокий,
    знай сиди перед окошком,
    знай воркуй себе на лавке!»
    Молвит дочь слова такие:
    550 «Ой ты, матушка родная,
    есть о чем мне сокрушаться:
    по косе красивой плачу,
    по кудрям своим прекрасным,
    по густым и мягким прядям.
    555 Мне их в юности упрячут,
    в молодости их укроют.
    Стану век свой сокрушаться
    по теплу родного солнца,
    волшебству луны прекрасной,
    560 красоте земли родимой,
    коль придется их оставить,
    в пору юную покинуть
    у окна отца родного,
    у ворот родного брата».
    565 Так девице мать сказала,
    старшая проговорила:
    «Глупая, напрасно плачешь,
    зря, несчастная, стенаешь.
    Нет причины для печали,
    570 нет предлога для заботы.
    Божье солнышко сияет
    и в других краях на свете —
    не у двери братца только,
    не у окон лишь отцовских.
    575 Есть ведь ягодки на горках,
    на полянах — земляничка
    для тебя, моя бедняжка,
    и в других краях далеких —
    не на землях лишь отцовских,
    580 не на братней боровине».

    Песнь четвертая



    Вяйнямёйнен встречается с сестрой Йовкахайнена, когда она ломает веники в лесу, и просит девушку стать его супругой, стихи 1-30. Та в слезах бежит домой и рассказывает матери о случившемся, с. 31–116. — Мать советует ей не печалиться, а наоборот, радоваться и носить красивые наряды, с. 117–188. — Девушка все плачет, говорит, что не желает стать супругой вековечного старца, с. 189–254. — Глубоко опечаленная, она оказалась в дремучем лесу, заблудилась и вышла на незнакомый берег моря, хотела искупаться и утонула, с. 255–370. — Дни и ночи плачет мать о своей утонувшей дочери, с. 371–518.

    Айно, дева молодая,
    Йовкахайнена сестрица,
    в лес за вениками вышла,
    за пушистыми — в березник.
    Батюшке связала веник,
    матушке второй связала,
    приготовила и третий
    своему красавцу брату.
    Путь домой уже держала,
    10 сквозь ольшаник поспешала.
    Шел навстречу Вяйнямёйнен,
    девушку приметил в роще,
    юную в нарядной юбке.
    Так сказал он, так промолвил:
    15 «Не для каждого, девица,
    для меня лишь, молодая,
    надевай на шею бусы,
    надевай нательный крестик,
    заплетай красиво косу,
    20 ленточку вплетай из шелка».
    Говорит ему девица:
    «Для тебя ли, для другого
    я носить не стану бусы,
    ленточку вплетать из шелка.
    25 Не хочу заморских платьев,
    мне пшеничный хлеб не нужен!
    Обойдусь простой одеждой,
    ломтиком ржаного хлеба
    у отца в родимом доме,
    30 рядом с матушкой родною!»
    Сорвала с груди свой крестик,
    сдернула колечки с пальца,
    бросила на землю бусы,
    красную со лба повязку
    35 отдала земле на пользу,
    бросила на благо роще.
    Поспешила к дому, плача,
    на отцовский двор — стеная.
    У окна отец трудился,
    40 вырезая топорище:
    «Что ты плачешь, дочь родная,
    дочь родная, молодая?»
    «Есть причина деве плакать,
    повод — сокрушаться юной.
    45 Потому, отец мой, плачу,
    плачу я и сокрушаюсь:
    крест с груди моей сорвался,
    с опояски — украшенье,
    крест серебряный нагрудный,
    50 медные мои подвески».
    У калитки брат трудился,
    для дуги тесал лесину:
    «Что, сестра родная, плачешь,
    что рыдаешь, молодая?»
    55 «Есть причина деве плакать,
    повод — сокрушаться юной.
    Потому, мой братец, плачу,
    плачу я и сокрушаюсь:
    с пальца сорвалось колечко,
    60 с шеи бусы раскатились,
    то колечко золотое,
    те серебряные бусы».
    В уголке крыльца сестрица
    золотой вязала пояс:
    65 «Что, сестра родная, плачешь,
    что рыдаешь, молодая?»
    «Есть причина деве плакать,
    повод — сокрушаться юной.
    Потому, сестрица, плачу,
    70 плачу я и сокрушаюсь:
    золото с бровей упало,
    серебро с кудрей скатилось,
    синий шелк скользнул с надлобья,
    красный — с головы сорвался».
    75 Мать на лесенке амбара
    сливки с молока снимала:
    «Что ты плачешь, дочь родная,
    дочь родная, молодая?»
    «Ой ты, мать моя, старушка,
    80 ой, пестунья дорогая!
    Есть причина деве плакать,
    повод — сокрушаться юной.
    Мать моя, затем я плачу,
    плачу я и сокрушаюсь:
    85 в лес за вениками вышла,
    за пушистыми — в березник,
    батюшке связала веник,
    матушке второй связала,
    приготовила и третий
    90 своему красавцу брату.
    Путь уже домой держала,
    сквозь ольшаник поспешала.
    Осмойнен в ложбинке встретил,
    Калевайнен — на пожоге:
    95 «Не для каждого, девица,
    для меня лишь, молодая,
    надевай на шею бусы,
    надевай нательный крестик,
    заплетай красиво косу,
    100 ленточку вплетай из шелка!»
    Сорвала с груди свой крестик,
    бусы с шеи раскатила,
    ленту синюю с височков,
    красную со лба повязку
    105 отдала земле на пользу,
    сбросила на благо роще,
    молвила слова такие:
    «Для тебя ли, для другого
    я носить не стану бусы,
    110 ленточку вплетать из шелка.
    Не хочу заморских платьев,
    мне пшеничный хлеб не нужен.
    Обойдусь простой одеждой,
    ломтиком ржаного хлеба
    115 у отца в родимом доме,
    рядом с матушкой родною!»
    Мать слова такие молвит,
    дочке говорит родная:
    «Не горюй, моя дочурка,
    120 первенец мой, не печалься!
    Год питайся чистым маслом —
    станешь ты других бойчее,
    на другой — свинину кушай, —
    станешь ты других проворней,
    125 в третий — блинчики на сливках, —
    станешь ты других красивей.
    Ты пойди на холм к амбарам,
    отвори амбар получше.
    Там на коробе есть короб,
    130 есть шкатулка на шкатулке.
    Распахни ты лучший короб,
    крышку подними с узором[41],
    там найдешь семь синих юбок,
    шесть обвязок золоченых.
    135 Соткала их дева Солнца,
    дева Месяца связала.
    Помню, в годы молодые,
    в дни далекие девичьи
    в лес по ягоды ходила,
    140 за малиною под горку:
    там ткала их дева Солнца,
    там пряла Луны девица
    на опушке синей чащи,
    на краю любовной рощи.
    145 Я приблизилась тихонько,
    подступила осторожно,
    стала спрашивать любезно,
    начала просить покорно:
    серебра у девы Солнца,
    150 золота у девы Лунной
    для меня, никчемной девы,
    для просящего ребенка!
    Поднесла мне дева Солнца,
    дева Месяца дала мне
    155 золота — на лоб навесить,
    серебра — украсить брови.
    Я домой пришла цветочком,
    радостью — на двор отцовский.
    День носила, два носила,
    160 разбросала все на третий:
    золото со лба стряхнула,
    серебро — с бровей прекрасных,
    унесла в амбар на горку,
    положила их под крышку.
    165 Там они лежать остались,
    с той поры их не видала.
    Лоб стяни ты этим шелком,
    золото возьми на брови,
    бусы звонкие — на шею,
    170 золотой надень свой крестик,
    полотняную сорочку,
    сверх нее надень льняную,
    сарафан надень суконный,
    шелковый кушак — на пояс,
    175 на ноги — чулки из шелка,
    ке́нги[42] — из узорной кожи.
    Заплети красиво косу,
    лентой прихвати из шелка.
    Подбери к запястьям кольца,
    180 к пальцам — перстни золотые.
    Приходи домой обратно,
    возвращайся из амбара
    всей семье своей на радость,
    близким людям — на усладу:
    185 как цветочек, по лужочку,
    как малинка, по тропинке.
    Будешь ты стройней, чем раньше,
    будешь прежнего красивей».
    Так родимая сказала,
    190 дочке так проговорила.
    Не послушалась девица,
    слову матери не вняла.
    Вышла из дому, рыдая,
    по двору пошла, стеная,
    195 говорит слова такие,
    речь такую произносит:
    «Каковы счастливых думы,
    каковы беспечных мысли?
    Таковы счастливых думы,
    200 таковы беспечных мысли —
    как волнение на море,
    словно плеск воды в корыте.
    Каковы несчастных думы,
    мысли уточки бездольной?
    205 Таковы несчастных думы,
    мысли уточки бездольной —
    как сугроб весной под горкой,
    как вода на дне колодца.
    Очень часто мои думы,
    210 часто мысли девы слабой
    по увядшим травам бродят,
    в молодом леске плутают,
    по лугам-лужайкам кружат,
    по кустарникам блуждают
    215 дегтя черного чернее,
    темной копоти темнее.
    Мне б намного лучше было,
    лучше было бы, наверно,
    не рождаться, не являться,
    220 взрослою не становиться,
    доживать до дней печальных
    в этом мире невеселом.
    Коль угасла б шестидневной,
    сгинула бы восьмидневной,
    225 мне б немного надо было:
    полотна один вершочек,
    крохотный клочок землицы,
    материнских слез немножко,
    слез отцовских чуть поменьше,
    230 ни одной слезинки брата».
    День рыдала, два рыдала.
    Снова мать ее спросила:
    «Что ты плачешь, дочь-бедняжка,
    что, несчастная, рыдаешь?»
    235 «Потому, бедняжка, плачу,
    горемычная, рыдаю,
    что меня не пожалела,
    отдала меня, малютку,
    быть опорою для старца,
    240 быть для дряхлого забавой,
    для дрожащего — поддержкой,
    для запечника — защитой.
    Лучше бы ты приказала
    под глубокими волнами
    245 быть морским сигам сестренкой,
    быть сестрой подводным рыбам.
    Лучше в море оставаться,
    под морскими жить волнами,
    быть морским сигам сестренкой,
    250 быть сестрой подводным рыбам,
    чем опорой быть для старца,
    для дрожащего — поддержкой.
    Он за свой чулок запнется,
    о любой сучок споткнется».
    255 Тут она пошла на горку,
    тут в амбар она вступила,
    распахнула лучший короб,
    крышку подняла с узором,
    шесть нашла там опоясок,
    260 семь сыскала синих юбок,
    юбки все она надела,
    затянула стан красивый,
    золото на лоб надела,
    серебро — себе на пряди,
    265 синим шелком лоб стянула,
    голову — тесьмою красной.
    Вот отправилась в дорогу,
    через поле, вдоль второго,
    шла по землям, по болотам,
    270 по лесам шагала темным.
    Песню дева напевала,
    напевала, говорила:
    «Что-то тягостно на сердце,
    ломит голову бедняжке,
    275 хоть заныло бы сильнее,
    заломило бы страшнее,
    чтоб угасла я, бедняжка,
    чтоб, несчастная, скончалась
    от больших моих печалей,
    280 от забот моих великих.
    Верно, время наступило
    этот белый свет покинуть,
    в Маналу[43] уйти мне время,
    в Туонелу[44] уйти навечно.
    285 Батюшка мой не заплачет,
    матушка не огорчится,
    всхлипывать сестра не будет,
    брат ревмя реветь не станет,
    хоть бы в воду я упала,
    290 к рыбам в море провалилась,
    глубоко ушла под волны,
    в тину черную морскую.
    День шагала, два шагала,
    наконец уже на третий
    295 девушка пришла на море,
    низкий берег тростниковый.
    Тут девицу ночь настигла,
    темнота ее застала.
    Вечер здесь она рыдала,
    300 до рассвета горевала,
    на морском прибрежном камне,
    на конце губы́[45] широкой.
    Ранним утром, спозаранок,
    глянула на кончик мыса:
    305 на мысу три девы было,
    девушки купались в море,
    Айно к ним идет четвертой,
    гибкой веточкою — пятой,
    юбку сбросила на иву,
    310 сарафан — на ветвь осины,
    на земле чулки сложила,
    на прибрежном камне — кенги,
    бусы — на песке прибрежном,
    кольца — на прибрежной гальке.
    315 Был в воде утес узорный,
    золотом сверкавший камень.
    До утеса плыть решила,
    на скалу присесть хотела.
    Доплыла до камня дева,
    320 взобралась затем на камень,
    на скале морской уселась,
    на сверкающем утесе —
    камень в море погрузился,
    в глубину ушел морскую,
    325 с ним на дно ушла девица,
    со скалою вместе — Айно.
    Так вот курочка погибла,
    так вот сгинула бедняжка.
    Говорила, умирая,
    330 утопая, рассказала:
    «Я пошла купаться в море,
    доплыла я до утеса.
    Тут я, курочка, скончалась,
    приняла погибель, пташка.
    335 Пусть мой батюшка вовеки
    никогда на этом свете
    рыбы на море не ловит,
    не берет из этих глубей!
    Я на берег шла умыться,
    340 шла на море поплескаться.
    Тут я, курочка, скончалась,
    приняла погибель, пташка.
    Матушка пускай вовеки
    никогда на этом свете
    345 не берет воды для теста
    из родимого залива!
    Я на берег шла купаться,
    я на море шла плескаться.
    Тут я, курочка, пропала,
    350 приняла погибель, пташка!
    Пусть вовеки брат родимый
    никогда на этом свете
    не поит коня из моря,
    в этом месте — боевого!
    355 Я на берег шла купаться,
    на море пришла плескаться.
    Тут я, курочка, пропала,
    приняла погибель, пташка.
    Пусть сестра моя вовеки
    360 никогда на этом свете
    не приходит умываться
    здесь на пристани родимой:
    сколько есть водицы в море —
    столько в нем девичьей крови,
    365 сколько в этом море рыбы —
    столько в нем меня, несчастной,
    сколько тростника вдоль моря —
    столько здесь костей бедняжки,
    сколько водорослей в море —
    370 столько в нем волос девичьих».
    То была кончина девы,
    гибель курочки красивой.
    Кто же весточку доставит,
    кто гонцом надежным будет
    375 в знаменитый дом девицы,
    в то красивое жилище?
    Может быть, послать медведя
    вестником молвы печальной?
    Из него гонец не вышел,
    380 он застрял в коровьем стаде.
    Кто же весточку доставит,
    кто гонцом надежным будет
    в знаменитый дом девицы,
    в то прекрасное жилище?
    385 Может быть, отправить волка
    вестником молвы печальной?
    Не донес и волк известий:
    он застрял в овечьем стаде.
    Кто же весточку доставит,
    390 кто гонцом надежным будет
    в знаменитый дом девицы,
    в то прекрасное жилище?
    Может быть, отправить ли́са
    вестником молвы печальной?
    395 Не донес и лис известий:
    он застрял в гусиной стае.
    Кто ж вестей посланцем будет,
    вестником молвы печальной
    в знаменитый дом девицы,
    400 в то прекрасное жилище?
    Может быть, отправить зайца
    вестником молвы печальной?!
    Заяц так промолвил твердо:
    «Слову данному я верен!»
    405 Побежал, помчался заяц,
    лопоухий вскок пустился,
    косоротый вдаль несется,
    кривоногий поспешает
    в знаменитый дом девицы,
    410 в то прекрасное жилище.
    Подбежал к порогу бани,
    у порога притулился:
    девушек увидел в бане,
    веничек в руке у каждой.
    415 «Что ты в суп спешишь, зайчишка,
    на жаровню, лупоглазый,
    для хозяина — на ужин,
    для хозяюшки — на завтрак,
    дочери — на полдник вкусный,
    420 на обед хороший — сыну?»
    Лупоглазый так ответил,
    гордо заявил зайчишка:
    «Пусть является к вам Лемпо[46],
    чтоб в котлах вариться ваших.
    425 Я пришел сюда посланцем,
    вестником молвы печальной:
    уж красавица угасла,
    та серебряная брошка,
    оловянная застежка,
    430 медный поясок красивый.
    Дева в море погрузилась,
    в глубину ушла морскую,
    чтобы стать сигам сестренкой,
    быть сестрой подводным рыбам».
    435 Плачет мать, услышав это,
    обливается слезами,
    горько сетует сквозь слезы,
    причитает сквозь стенанья:
    «Ой вы, женщины-бедняжки,
    440 никогда в теченье жизни
    не укачивайте дочек,
    не баюкайте родимых
    для того, чтоб против воли
    замуж выдавать красавиц,
    445 как баюкала я дочку,
    как я курочку растила!»
    Плачет мать, струятся слезы,
    катятся из глаз обильно,
    из очей стекают синих,
    450 по щекам бегут несчастной.
    Катится слеза, струится,
    катится из глаз водица,
    по щекам бежит несчастной,
    по груди ее высокой.
    455 Катится слеза, струится,
    катится из глаз водица,
    падает с груди высокой
    на тончайшие подолы.
    Катится слеза, струится,
    460 катится из глаз водица,
    падает с подолов тонких
    на ее чулочек красный.
    Катится слеза, струится,
    катится из глаз водица,
    465 падает с чулочков красных
    на ботинки золотые.
    Катится слеза, струится,
    катится из глаз водица,
    с золотых ее ботинок
    470 под ноги, в сырую землю.
    Катится земле на благо,
    в воду льется ей на пользу.
    Как стекли на землю слезы,
    так рекою обернулись —
    475 целых три реки возникло
    из водицы набежавшей,
    в голове начало взявшей,
    из очей ее стекавшей.
    Выросло в потоке каждом
    480 по три огненных порога,
    в каждом огненном пороге
    по три луды появилось,
    на краю у луды каждой
    золотой поднялся холмик,
    485 на вершине каждой горки
    по три выросло березы,
    наверху березы каждой —
    по три золотых кукушки.
    Три кукушки куковали.
    490 Первая: «Любви!» — кукует.
    «Жениха!» — другая кличет.
    Третья: «Радости!» — желает.
    Что «Любви, любви» — желала,
    та три месяца все пела
    495 девушке, не полюбившей,
    в море синем утонувшей.
    Та, что «Жениха!» — желала,
    та полгода куковала
    неудачливому свату,
    500 опечаленному мужу.
    Та, что «Радости!» — желала,
    та весь век свой куковала,
    пела матери несчастной,
    до скончанья дней рыдавшей.
    505 Мать девицы так сказала,
    пенье слушая кукушки:
    «Ты не слушай, мать-бедняжка,
    слишком долго песнь кукушки!
    Лишь кукушка закукует,
    510 сразу сердце затоскует,
    из очей польются слезы,
    по щекам начнут струиться,
    покрупней семян гороха,
    больше зернышек бобовых,
    515 век убавится на локоть,
    на вершок твой стан увянет,
    вся сама ты постареешь
    от весенней песни птицы».

    Песнь пятая



    Вяйнямёйнен отправляется на море, чтобы выловить сестру Йовкахайнена. Она попадается ему на удочку в облике странной рыбины, стихи 1-58. — Он собирается порезать ее на куски, но рыбина выскальзывает из рук, уходит в воду и, вынырнув, признается, кто она на самом деле, с. 59–133. — Тщетно пытается Вяйнямёйнен уговорами и снастями поймать рыбину вновь, с. 134–163. — В тяжелых думах возвращается он домой и получает от своей покойной матери совет отправиться сватать за себя деву Похьи, с. 164–241.

    Слух повсюду прокатился,
    весть далёко разлетелась:
    дева юная угасла,
    сгинула навек девица.
    5 Вековечный Вяйнямёйнен
    пригорюнился безмерно,
    днем он плачет, плачет утром,
    вот уже и ночью плачет,
    что красавица погибла,
    10 что навек уснула дева,
    сгинула в зыбучем море,
    под глубокою волною.
    Шел герой, вздыхая тяжко,
    сердцем маятным горюя.
    15 Вот пришел на берег моря.
    Так сказал он, так промолвил:
    «Унтамо[47], свой сон поведай,
    расскажи свой сон, почивший,
    где живет семейство Ахто[48],
    20 девы Велламо[49] ютятся?»
    Унтамо свой сон поведал,
    рассказал свой сон, почивший:
    «Там живет семейство Ахто,
    девы Велламо ютятся —
    25 на краю косы туманной,
    возле мыса островного,
    под глубокими волнами,
    на придонной черной тине.
    Там живет семейство Ахто,
    30 девы Велламо ютятся —
    в небольшой избушке тесной,
    в узкой маленькой каморке,
    у скалы под боком пестрым,
    в пазухе большого камня».
    35 Тут-то старый Вяйнямёйнен
    подошел к своим причалам,
    удочки свои проверил,
    осмотрел и переметы.
    Положил крючок в мешочек,
    40 ко́ванец[50] в карман упрятал,
    начал выгребать на лодке,
    прибыл к острову средь моря,
    на конец косы туманной,
    на пустынный мглистый берег.
    45 Этот рыболов искусный,
    ловко лескою владевший,
    рыбу сеткой поднимавший,
    опускает ла́вню[51] в воду,
    поджидает, подсекает.
    50 Медная уда трясется,
    нить серебряная свищет,
    золотой звенит шнурочек.
    Вот однажды днем прекрасным,
    спозаранок как-то утром
    55 за крючок схватилась рыба,
    в кованец таймень вцепился.
    Вытащил он рыбу в лодку,
    положил улов на днище.
    Поворачивает, смотрит,
    60 слово молвит, произносит:
    «Что за рыбина попалась?
    Никогда такой не видел.
    Для сига гладка уж больно,
    слишком светлая — для кумжи,
    65 слишком серая — для щуки,
    странная — для человека,
    перьев нет — считаться рыбой,
    нет подвесок — быть девицей,
    пояска — быть девой моря,
    70 нет ушей, чтоб стать супругой;
    видно, все же — это семга,
    окушок волны глубокой».
    Нож за поясом у Вяйно
    был с серебряною ручкой.
    75 Вот свой нож он вынимает,
    острое берет железо,
    чтобы рыбину порезать,
    чтобы лосося разделать
    самому себе на завтрак,
    80 на закуску в малый полдник,
    на обед себе обильный,
    на большой хороший ужин.
    Лосося лишь начал резать,
    стал пластать чудну́ю рыбу,
    85 семга прыгнула в пучину,
    пестрая, в волне блеснула,
    вырвавшись из лодки красной,
    Вяйнямёйнена ладейки.
    Подняла из волн головку,
    90 правое плечо — из моря
    на волне прибойной пятой,
    на шестом валу высоком,
    правою рукой взмахнула,
    ножкою мелькнула левой
    95 на седьмом высоком гребне,
    на хребте волны девятой.
    Так промолвила оттуда,
    так промолвила, сказала:
    «Ой ты, старый Вяйнямёйнен,
    100 я не лососем явилась,
    чтоб меня ножом пластали,
    на кусочки разрезали
    самому себе на завтрак,
    на закуску в малый полдник,
    105 на обед себе обильный,
    на большой хороший ужин».
    Молвил старый Вяйнямёйнен:
    «Для чего же ты являлась?»
    «Я из моря появлялась,
    110 чтобы стать твоей голубкой,
    вечною женою в доме,
    верною твоей супругой,
    чтоб стелить тебе постели,
    чтоб взбивать тебе подушки,
    115 наводить в избе порядок,
    подметать полы в жилище,
    приносить огонь в избушку,
    раздувать в печурке пламя,
    выпекать большие хлебы,
    120 печь медовые ковриги,
    подносить в кувшине пиво,
    для тебя готовить пищу.
    Не была я вовсе семгой,
    окунем волны глубокой —
    125 молодой была девицей,
    Йовкахайнена сестрицей,
    той, о ком весь век ты грезил,
    той, о ком всю жизнь ты думал.
    Ой ты, старец бестолковый,
    130 слабоумный Вяйнямёйнен,
    удержать меня не смог ты,
    деву Велламо морскую,
    дочь единственную Ахто».
    Молвил старый Вяйнямёйнен,
    135 свесив голову уныло:
    «Йовкахайнена сестрица!
    Ты приди еще разочек!»
    Не пришла ни разу больше,
    никогда не появлялась:
    140 повернулась, покатилась
    с водной глади в глубь морскую,
    в недра пестрого утеса,
    внутрь коричневого камня.
    Вековечный Вяйнямёйнен
    145 думу думает, гадает,
    как тут быть и что тут делать.
    Невод шелковый закинул
    поперек и вдоль залива,
    вдоль пролива, вдоль другого,
    150 протянул по водной глади,
    вдоль по лудам лососевым,
    водам Вяйнолы[52] прекрасной,
    по заливам Калевалы,
    по морским пучинам темным,
    155 омутам большим, глубоким,
    Йовколы широким плесам,
    побережьям дальней Лаппи.
    Наловил немало рыбы,
    всякой живности подводной,
    160 не сумел поймать лишь рыбки,
    о которой долго грезил, —
    девы Велламо прекрасной,
    дочери красивой Ахто.
    Тут уж старый Вяйнямёйнен,
    165 свесив голову уныло,
    наклонив печально шапку,
    говорит слова такие:
    «Ох я, глупый, неразумный,
    бестолковый, горемычный,
    170 был когда-то дан мне разум,
    был рассудок мне дарован,
    сердце мне дано большое,
    было все в былое время.
    Только нынче, в эту пору,
    175 в этом возрасте преклонном,
    на исходе целой жизни
    мысли все перемешались,
    думы унеслись куда-то,
    все не так идет, как надо.
    180 Та, о ком весь век я думал,
    та, кого я ждал полжизни, —
    дева Велламо морская,
    что ушла недавно в море,
    та, кого хотел я в жены,
    185 в вечные свои супруги, —
    на крючок ко мне попалась,
    оказалась даже в лодке,
    я же взять не догадался,
    унести домой добычу,
    190 отпустил обратно в море,
    под волну воды глубокой!»
    Он пошел, вздыхая тяжко,
    он побрел, горюя сильно,
    поспешил к родному дому.
    195 Так сказал он, так промолвил:
    «Пели прежде мне кукушки,
    птицы радости былые,
    пели вечером и утром,
    куковали также в полдень.
    200 Что же нынче не кукуют,
    что же смолк красивый голос?
    Грусть им голос надломила,
    извела забота песню.
    Потому и не кукуют,
    205 не поют мои кукушки
    мне на радость каждый вечер,
    по утрам — на утешенье.
    Я теперь совсем не знаю,
    как тут быть и что мне делать,
    210 как мне жить под этим небом,
    по земле ходить родимой.
    Если б мать жила на свете,
    в здравии была родная,
    мне она бы подсказала,
    215 как тут быть, как удержаться,
    от печали не сломаться,
    от заботы не угаснуть
    в это тягостное время,
    в этом мрачном настроенье!»
    220 Из могилы мать сказала,
    из-под волн проговорила:
    «Мать твоя жива покуда,
    в здравии еще родная,
    вот она тебе подскажет,
    225 как тебе прожить на свете,
    от печали не сломиться,
    от заботы не угаснуть
    в это тягостное время,
    в этом мрачном настроенье.
    230 В Похьеле бери невесту.
    Там красивее девицы,
    дочери в два раза краше,
    в пять и в шесть — порасторопней
    неуклюжих дев из Йовки,
    235 глупых недотёп из Лаппи.
    Там сосватай, мой сыночек,
    лучшую из дочек Похьи,
    что лицом мила, пригожа,
    что своим прекрасна станом,
    240 на ногу легка, проворна,
    что ловка в своих движеньях».

    Песнь шестая



    Йовкахайнен таит злобу на Вяйнямёйнена и выслеживает его на пути в Похьелу, стихи 1-78. — Он видит, как Вяйнямёйнен переезжает верхом на коне через реку, и стреляет в него, однако попадает лишь в коня, с. 79–182. — Вяйнямёйнен падает в воду, сильный ветер уносит его на морской простор, и Йовкахайнен радуется, думая, что Вяйнямёйнен спел свою последнюю песню, с. 183–234.

    Вековечный Вяйнямёйнен
    навестить решил однажды
    то холодное селенье,
    темной Похьелы деревню.
    5 Взял коня под цвет соломы,
    цвет горохового стебля,
    удила засунул в зубы,
    обуздал свою лошадку,
    сам верхом на ней уселся,
    10 обхватив бока ногами.
    Едет он, катит тихонько,
    путь неспешно отмеряет
    на коне под цвет соломы,
    скакуне под цвет гороха.
    15 Едет Вяйнолы полями,
    краем Калевалы славной,
    конь трусит, бежит дорога,
    дом все дальше, цель все ближе.
    На морской хребет приехал,
    20 на открытые просторы,
    сухи у коня копыта,
    не забрызганы лодыжки.
    Юный парень Йовкахайнен,
    худощавый Лаппалайнен,
    25 злобу давнюю лелеял,
    гнев вынашивал и зависть
    к Вяйнямёйнену седому,
    к древнему певцу заклятий.
    Огненный он лук сработал,
    30 выгиб лука разукрасил,
    сделал выгиб из железа,
    верх его отлил из меди,
    золотом весь лук отделал,
    серебром облагородил.
    35 Тетиву где взял для лука,
    где добыл тугую жилу?
    Жилы взял у лося Хийси[53],
    нить льняную взял у Лемпо.
    Лук искусно разукрасил,
    40 самострел доделал быстро.
    Был чудесным лук по виду,
    стоящим — снаряд отменный:
    красовался конь на ложе,
    по прикладу мчал жеребчик,
    45 дева на дуге лежала,
    у курка скакал зайчишка.
    Целый ворох стрел наделал,
    кучу настрогал трехпёрых,
    стержни выточил из дуба,
    50 острия — из пней смолистых.
    Только стержень дострогает,
    тут же стрелку оперяет
    перьями касаток малых,
    воробьиными летками.
    55 Закаляет эти стрелы,
    укрепляет эти пики
    черным ядом змей ползучих,
    кровью гадов ядовитых.
    Только стрелы приготовил,
    60 тетиву напряг на луке,
    начал ждать он старца Вяйно,
    мужа Сувантолы[54] вечной.
    Ждал все утро, ждал весь вечер,
    ждал однажды даже в полдень.
    65 Долго ждал приезда Вяйно,
    долго ждал, не уставая,
    у окна сидел упорно,
    на крылечке ждал бессонно,
    вслушивался у прогона,
    70 караулил на поляне,
    за спиной колчан набитый,
    наготове лук под мышкой.
    Ожидал вдали от дома,
    за вторым, соседним домом,
    75 на мысу косы огнистой,
    у сигнального кострища.
    Ждал над огненным порогом,
    над стремниною священной.
    Вот однажды днем прекрасным,
    80 как-то утром спозаранок
    к северу он взгляд свой бросил,
    посмотрел затем под солнце,
    точку черную приметил,
    что-то синее увидел:
    85 «Уж не туча ли с востока,
    не заря ль встает с восхода?»
    Это не с востока туча,
    не заря встает с восхода —
    это старый Вяйнямёйнен,
    90 заклинатель вековечный,
    в Похьелу как раз он ехал,
    в Пиментолу[55] направлялся,
    на коне под цвет соломы,
    скакуне под цвет гороха.
    95 Тотчас юный Йовкахайнен,
    тощий парень Лаппалайнен,
    лук свой огненный хватает,
    самострел свой самый лучший
    Вяйнямёйнену на гибель,
    100 на смерть мужу Сувантолы.
    Мать с вопросом подоспела,
    так родная говорила:
    «На кого ты лук нацелил,
    на кого навел железный?»
    105 Так ответил Йовкахайнен,
    так сказал он, так промолвил:
    «На того я лук нацелил,
    на того навел железный —
    на погибель старцу Вяйно,
    110 на смерть мужу Сувантолы.
    Вяйнямёйнена повергну,
    меткую стрелу направлю
    через сердце, через печень,
    через мышцы меж лопаток».
    115 Мать стрелять не разрешала,
    отвращала, запрещала:
    «Не стреляй ты в старца Вяйно,
    не губи ты калевальца!
    Вяйно — из большого рода,
    120 он к тому же мне племянник.
    Коли Вяйно ты повергнешь,
    коль застрелишь калевальца,
    в мире радости не станет,
    на земле не будет песен.
    125 Радость — лучше в этом мире,
    песни на земле — приятней,
    нежели в селеньях Маны,
    нежели в жилищах Туони!»
    Йовкахайнен, юный парень,
    130 призадумался немного,
    призадумался, помедлил —
    выстрелить рука велела,
    запретила бить другая,
    жилы пальцев принуждали.
    135 Наконец он так промолвил,
    произнес слова такие:
    «Пусть хоть дважды сгинет радость,
    канет всякое веселье,
    пусть все песни изведутся,
    140 застрелю, не испугаюсь!»
    Лук каленый напрягает,
    тянет он струну заце́пом[56],
    тетиву к курку подводит,
    заступив ногою стре́мя[57].
    145 Из колчана стержень вынул,
    перышко — из кисы лисьей,
    взял стрелу из самых быстрых,
    выбрал самый лучший стержень,
    вставил в желобок на ложе,
    150 в тетиву упер льняную.
    Огненный свой лук он поднял
    к правому плечу прикладом,
    принял стойку боевую,
    в старца Вяйно лук нацелил,
    155 сам сказал слова такие:
    «Бей, кривуля из березы,
    из сосны изгиб, распрямься,
    отпружинь, струна льняная!
    Коль рука нацелит ниже,
    160 пусть стрела возьмет повыше,
    коль рука нацелит выше,
    пусть стрела возьмет пониже!»
    Спусковой крючок он тронул,
    выстрелил стрелою первой —
    165 выше чума полетела,
    в небеса над головою,
    к дождевым умчалась тучам,
    к облакам бегущим взмыла.
    Выстрелил, не внял запрету,
    170 выстрелил второй стрелою —
    Ниже чума полетела,
    в землю-мать стрела вонзилась —
    чуть весь мир не рухнул в Ману,
    холм песчаный чуть не треснул.
    175 Вскоре выстрелил и третьей —
    угодил стрелою третьей
    в шею лося голубого[58].
    Он сразил под вещим Вяйно
    жеребца, что из соломы,
    180 лошадь ту, что из гороха.
    Ей в плечо стрела вонзилась
    через левую подмышку.
    Вековечный Вяйнямёйнен
    пальцами уткнулся в море,
    185 в волны бухнулся руками,
    рухнул в пенистую бездну
    с шеи лося голубого,
    с лошаденки из гороха.
    Тут поднялся сильный ветер,
    190 волны вздыбились на море,
    волны Вяйно подхватили,
    унесли подальше в море,
    на простор морской широкий,
    на открытое пространство.
    195 Юный парень Йовкахайнен
    так сказал, кичась хвастливо:
    «Вот теперь-то, старый Вяйно,
    ты живым уже не сможешь
    никогда на этом свете,
    200 никогда в подлунном мире
    по своим ходить полянам,
    боровинам Калевалы!
    Шесть годков теперь ты плавай,
    семь печальных лет качайся,
    205 колыхайся восемь весен
    на морских просторах пенных,
    на волнах крутых, раздольных,
    шесть годков — еловой чуркой,
    семь годков — сосновым кряжем,
    210 восемь — старою корягой!»
    Тут он в избу возвратился,
    дома мать его спросила:
    «Неужель убил ты Вяйно,
    Калевы большого сына[59]
    215 Тут уж юный Йовкахайнен
    матери своей ответил:
    «Застрелил теперь я Вяйно,
    погубил я калевальца,
    море подметать отправил,
    220 веником махать по волнам.
    Бросил в самую пучину,
    прямо в круговерть морскую,
    пальцами он ткнулся в воду,
    в волны бухнулся руками,
    225 на бок повернулся в море,
    на спину упал на волны.
    Пусть его валы гоняют,
    пенные мотают гребни!»
    Мать на это отвечала:
    230 «Плохо сделал ты, несчастный,
    что убил ты старца Вяйно,
    калевальца свел в могилу,
    мужа Сувантолы славной,
    красоту всей Калевалы!»
    240 на ногу легка, проворна,
    что ловка в своих движеньях».

    Песнь седьмая



    Много дней плавает Вяйнямёйнен в открытом море. Его увидел орел и в благодарность за то, что Вяйнямёйнен оставил расти для него березу среди пожога, взял его к себе на спину и отнес к берегу Похьелы. Вяйнямёйнена подбирает хозяйка Похьелы, приводит к себе домой и хорошо с ним обходится, стихи 1-274. — Вяйнямёйнен, однако, скучает по своим краям, и хозяйка Похьелы дает обещание не только отправить его домой, но и выдать за него свою дочку, если он выкует для Похьелы сампо, с. 275–322. — Вяйнямёйнен обещает послать к ней кузнеца Илмаринена, чтобы тот выковал сампо, и получает от хозяйки Похьелы и сани, и лошадь, чтобы поехать домой, с. 323–368.

    Вековечный Вяйнямёйнен
    по морским плывет просторам;
    пнем качается еловым,
    движется сосновым кряжем,
    5 по волнам шесть дней кочует,
    летних шесть ночей блуждает,
    впереди — лишь зыбь морская,
    позади — лишь свод небесный.
    Так еще провел две ночи,
    10 так два дня проплавал долгих.
    Вот уже девятой ночью
    через восемь дней, пожалуй,
    стало тягостно бедняге,
    тяжело, невыносимо —
    15 на ногах исчезли ногти,
    стерлись на руках суставы.
    Вот тогда-то Вяйнямёйнен
    произнес слова такие:
    «Ах, какой я разнесчастный,
    20 разнесчастный, горемычный,
    зря родимый край покинул,
    прежние места оставил,
    чтоб в ненастье оказаться,
    в море день и ночь качаться,
    25 чтоб меня баюкал ветер,
    бурные гоняли волны
    по открытым этим водам,
    по широкому простору.
    Здесь мне зябко, неуютно,
    30 тягостно, невыносимо
    постоянно жить на волнах,
    на морском хребте качаться.
    И совсем мне неизвестно,
    как мне быть и что мне делать
    35 в этом возрасте преклонном,
    в иссякающие годы:
    на ветру ль свой дом поставить,
    на воде ль срубить избушку?
    На ветру свой дом поставлю,
    40 ветер — зыбкая опора;
    на воде срублю избушку —
    унесет избу волною».
    Вот летит из Лаппи[60] птица,
    вот летит орел с восхода.
    45 Не из самых он огромных,
    птица не из самых малых.
    Бил одним крылом по морю,
    ударял другим по небу,
    вод морских хвостом касался,
    50 клювом колотил по лудам.
    Полетал он, покружился,
    осмотрелся, пригляделся —
    Вяйнямёйнена приметил
    на морском пространстве синем:
    55 «Что ты делаешь средь моря,
    как на волнах оказался?»
    Вековечный Вяйнямёйнен
    произнес слова такие:
    «Вот что делаю средь моря,
    60 как на волнах оказался:
    ехал я за девой в Похью,
    в Пиментолу — за невестой.
    Ехал знай себе неспешно
    по морской спокойной глади.
    65 Вот в один из дней прекрасных,
    спозаранок как-то утром
    прибыл я к заливу Луото[61],
    к устью Йовколы приехал —
    подо мной коня убили,
    70 самого убить хотели.
    Вот я и свалился в воду,
    пальцами уткнулся в волны,
    чтоб меня баюкал ветер,
    чтоб меня гоняли волны.
    75 Тут дохнул северо-запад,
    тут восток свирепо дунул,
    далеко меня умчало,
    унесло в просторы моря.
    Много дней я здесь блуждаю,
    80 много здесь ночей кочую
    средь морских просторов вольных,
    средь раздолья вод широких.
    Я совсем теперь не знаю,
    не догадываюсь даже,
    85 что за смерть меня настигнет,
    что за гибель будет раньше:
    то ль умру голодной смертью,
    то ли под водою сгину».
    Тут сказала птица неба:
    90 «Не горюй ты, не печалься,
    заберись ко мне на спину,
    стань у основанья перьев.
    Подниму тебя из моря,
    понесу, куда захочешь.
    95 Помню времена былые,
    лучший день припоминаю:
    жег ты Калевы подсеку,
    Осмолы валил дубравы,
    дерево стоять оставил,
    100 стройную одну березу,
    где бы птицы отдыхали,
    где б и мне местечко было».
    Тут уж старый Вяйнямёйнен
    поднял голову из моря,
    105 выбрался из вод глубоких,
    из волны герой поднялся,
    на крыло орла взобрался,
    стал у основанья перьев.
    Вот орел, небесный житель,
    110 Вяйнямёйнена уносит
    по стезе ветров небесных,
    по дороге суховеев,
    в дальние пределы Похьи,
    в край туманной Сариолы[62].
    115 Здесь орел оставил Вяйно,
    сам поднялся в поднебесье.
    Вот и плачет Вяйнямёйнен,
    вот и плачет, и стенает
    здесь, на берегу у моря,
    120 тут, на месте безымянном,
    на боках его — сто ссадин,
    тыща — от ударов ветра,
    бороденка потрепалась,
    волосы свалялись в космы.
    125 Две-три ночи здесь проплакал,
    столько же и дней, несчастный:
    он не знал, не ведал вовсе,
    по какой пойти дороге,
    чтоб домой к себе вернуться,
    130 в край знакомый возвратиться,
    в ту родимую сторонку,
    в прежние места родные.
    Похьи маленькая дева,
    белокурая служанка,
    135 так договорилась с солнцем,
    с солнцем ясным и с луною:
    вместе утром подниматься,
    в то же время пробуждаться.
    Пробудилась чуть пораньше,
    140 до луны, до солнца встала,
    до того, как крикнул кочет,
    сын куриный кукарекнул.
    Пять овец остричь успела,
    шерсть шести уже скатала,
    145 наткала сукна из шерсти,
    из сукна одежд нашила,
    прежде чем взошло светило,
    до того, как солнце встало.
    Длинные столы помыла,
    150 подмела и пол широкий
    голиком из тонких прутьев,
    веником из свежих веток.
    Замела метелкой мусор
    в медный кузовок красивый,
    155 понесла его за двери,
    по двору пошла на поле,
    к дальнему пределу нивы,
    к изгороди самой крайней,
    там она на мусор встала.
    160 Вот прислушалась, вгляделась,
    услыхала плач на море,
    громкий ропот — за рекою.
    Быстро к дому повернула,
    в дом вошла без промедленья,
    165 так сказала, появившись,
    так, войдя, проговорила:
    «Слышала я плач у моря,
    громкий ропот — за рекою».
    Ловхи, Похьелы хозяйка,
    170 редкозубая старуха,
    выбежала на подворье,
    подошла к своим воротам,
    чутко уши навострила,
    молвила слова такие:
    175 «Этот плач — не плач ребенка,
    этот плач — не жен стенанье,
    так рыдают лишь герои,
    с бородой мужчины ропщут».
    Лодку на воду столкнула,
    180 трехтесинную — на волны,
    начала грести поспешно,
    и гребет сама, и правит,
    к Вяйнямёйнену стремится,
    едет к плачущему мужу.
    185 Плачет, стонет Вяйнямёйнен,
    Уванто жених рыдает
    у речушки ивняковой,
    среди зарослей черемух,
    ус дрожит, уста трясутся,
    190 не дрожит лишь подбородок.
    Молвила хозяйка Похьи,
    изрекла слова такие:
    «Ой-ой-ой, старик несчастный,
    ты в края попал чужие!»
    195 Вековечный Вяйнямёйнен
    голову свою приподнял,
    так сказал он, так промолвил:
    «Сам уже давно я понял,
    что попал в края чужие,
    200 в незнакомые пределы.
    Был я дома лучше многих,
    на родной земле известней».
    Ловхи, Похьелы хозяйка,
    изрекла слова такие:
    205 «Не позволишь ли спросить мне,
    разузнать не разрешишь ли,
    что за муж ты и откуда,
    из каких героев будешь?»
    Вековечный Вяйнямёйнен
    210 так ответил, так промолвил:
    «Называли меня прежде,
    величали меня раньше
    вечеров отрадой вечной
    и певцом долины каждой
    215 там, на Вяйнолы полянах,
    на опушках Калевалы.
    Кем теперь я стал, несчастный,
    вряд ли сам об этом знаю».
    Ловхи, Похьелы хозяйка,
    220 изрекла слова такие:
    «Поднимись, герой, из дола,
    встань на новую дорогу,
    мне печаль свою поведай,
    расскажи о злоключеньях!»
    225 Мужа умиротворила,
    успокоила героя,
    провела его до лодки,
    на корму сопроводила.
    Вот сама взялась за весла,
    230 принялась грести усердно
    в Похью, поперек теченья.
    Гостя в избу проводила,
    там героя накормила,
    обогрела, обсушила,
    235 долго Вяйно растирала,
    мяла, ставила примочки,
    наконец-то исцелила,
    силы мужу возвратила.
    Спрашивая, говорила,
    240 говорила, вопрошала:
    «Что ж ты плакал, Вяйнямёйнен,
    причитал, Увантолайнен[63],
    там, на самом гиблом месте,
    возле моря на прибрежье?»
    245 Вековечный Вяйнямёйнен
    слово молвил, так ответил:
    «Есть причина, чтобы плакать,
    повод — пребывать в печали.
    Долго плавал я по морю,
    250 разгребал руками волны
    на морской открытой глади,
    на раздолье вод широких.
    Вечно буду горько плакать,
    горевать все годы жизни,
    255 что родной оставил берег,
    из краев уплыл родимых
    к этой двери незнакомой,
    к этим чуждым мне воротам.
    Ранят здесь меня деревья,
    260 ветки хвойные кусают,
    каждая сечет береза,
    каждая ольха стегает.
    Мне знаком здесь только ветер,
    только солнце мне родное
    265 в этих землях чужедальних,
    у дверей, мне не знакомых».
    Ловхи, Похьелы хозяйка,
    говорит слова такие:
    «Не печалься, Вяйнямёйнен,
    270 не горюй, Увантолайнен,
    будешь здесь ты жить прекрасно,
    чувствовать себя вольготно:
    ешь лосося прямо с блюда,
    ешь свинины сколько хочешь».
    275 Вековечный Вяйнямёйнен
    сам сказал слова такие:
    «Впрок нейдет еда чужая
    даже в доме хлебосольном.
    Муж в краю родимом лучше,
    280 выше он в родимом доме.
    Если б дал мне Милосердный,
    коль дозволил бы Создатель
    поскорей домой вернуться,
    в край родимый возвратиться!
    285 Лучше на земле родимой
    из-под лаптя пить водицу,
    чем в земле чужой, немилой
    мед — из чаши золоченой».
    Ловхи, Похьелы хозяйка,
    290 слово молвила, сказала:
    «Что ты дашь за то в награду,
    коль тебя домой доставлю,
    отвезу к родному полю,
    на тропу к родимой бане?»
    295 Молвил старый Вяйнямёйнен:
    «Что ты у меня попросишь,
    коль на родину доставишь,
    отвезешь к родному полю,
    где своя поет кукушка,
    300 где свои щебечут птички?
    Золота возьмешь ли меру,
    шапку ль серебра попросишь?»
    Ловхи, Похьелы хозяйка,
    слово молвила, сказала:
    305 «Ой ты, умный Вяйнямёйнен,
    прорицатель вековечный,
    мне ведь золота не надо,
    серебра не надо вовсе:
    золото — детей забава,
    310 серебро — краса на сбруе.
    Сможешь ли сковать мне сампо,
    расписную крышку сделать
    из конца пера лебедки,
    молока коровы ялой,
    315 из крупиночки ячменной,
    из шерстиночки ягнячьей?
    Я отдам тебе девицу,
    дочь свою — за то в награду,
    провожу в края родные,
    320 где твои щебечут птицы,
    где петух поет родимый, —
    на межу родного поля».
    Вековечный Вяйнямёйнен
    слово молвил, так ответил:
    325 «Не смогу сковать я сампо,
    расписную крышку сделать.
    Отвези в края родные —
    Илмаринена пришлю я,
    выкует тебе он сампо,
    330 смастерит любую крышку,
    укротит твою девицу,
    доченьку твою утешит.
    Он кузнец у нас умелый,
    он искуснейший кователь:
    335 выковал когда-то небо,
    крышку воздуха отстукал —
    молота следов не видно,
    не найти клещей отметин».
    Ловхи, Похьелы хозяйка,
    340 так ответила, сказала:
    «Дочь тому я отдала бы,
    поручила бы родную,
    кто мне выковал бы сампо,
    сделал крышку расписную
    345 из конца пера лебедки,
    молока коровы ялой,
    из крупиночки ячменной,
    из шерстиночки ягнячьей».
    Запрягла гнедого в сани,
    350 в расписные заложила,
    до кошевки проводила,
    усадила Вяйно в сани,
    на прощанье так сказала,
    молвила слова такие:
    355 «Головы не задирай ты,
    не смотри наверх, покуда
    конь от бега не устанет
    или вечер не наступит.
    Если голову поднимешь,
    360 если ты наверх посмотришь,
    ждет тебя твоя погибель,
    на тебя падет несчастье».
    Вековечный Вяйнямёйнен
    плеткою коня ударил,
    365 в путь льногривого понудил.
    Вот он едет, поспешает,
    из владений темной Похьи,
    из туманной Сариолы.

    Песнь восьмая



    По пути домой Вяйнямёйнен встречает красиво одетую деву Похьи, уговаривает ее стать ему женой, стихи 1-50. — Дева обещает принять предложение Вяйнямёйнена, если тот выстругает лодку из кусочков ее веретенца, спустит лодку на воду, не дотрагиваясь до нее, с. 51–132. — Вяйнямёйнен начинает тесать лодку, ранит колено топором и не может остановить кровь, с. 133–204. — Тогда он отправляется искать знахаря, находит старика, который готов остановить кровотечение, с. 205–282.

    Та прекрасная девица —
    слава Похьи, гордость моря —
    на дуге сидит воздушной,
    на небесном коромысле
    5 в одеяниях опрятных,
    в белых праздничных одеждах,
    золотые ткет полотна,
    ткет серебряные ткани,
    золотом челнок сияет,
    10 серебром сверкает бёрдо[64].
    Челночок жужжит в пригоршне,
    вертится в ладони шпулька,
    слышен шорох медных нитей,
    звон серебряного берда —
    15 дева Похьи ткет полотна,
    серебром их украшает.
    Вековечный Вяйнямёйнен
    едет-катится неспешно
    из владений темной Похьи,
    20 из туманной Сариолы.
    Вот немного он проехал,
    одолел пути чуточек,
    услыхал жужжанье шпульки
    в вышине над головою.
    25 Глянул в небо Вяйнямёйнен,
    посмотрел в простор небесный:
    радуга сияет в небе,
    на ее изгибе дева
    ткет полотна золотые,
    30 ткет серебряные ткани.
    Вековечный Вяйнямёйнен
    придержал коня гнедого,
    произнес слова такие,
    так заметил, так промолвил:
    35 «Сядь со мною, дева, в сани,
    опустись в мою кошевку».
    Так ответила девица,
    так промолвила, спросила:
    «Для чего я сяду в сани,
    40 для чего — в твою повозку?»
    Вековечный Вяйнямёйнен
    так ответил юной деве:
    «Для того ты сядешь в сани,
    для того — в мою повозку,
    45 чтобы печь мне хлеб медовый,
    доброе готовить пиво,
    песни петь на каждой лавке,
    быть отрадою в окошке,
    в славных Вяйнолы жилищах,
    50 на подворье Калевалы».
    Так ответила девица,
    так промолвила, сказала:
    «Я ходила за маре́ной[65],
    средь цветов резвилась желтых,
    55 поздним вечером вчерашним,
    перед солнечным закатом,
    мне пичуга пела в роще,
    дрозд насвистывал на пашне,
    пел о волюшке девичьей,
    60 распевал о бабьей доле.
    Стала спрашивать у птицы,
    узнавать у этой птахи:
    «Ой ты, черный дрозд на пашне,
    спой, сама хочу услышать,
    65 у кого житье получше,
    у кого приятней доля:
    у девицы ль в отчем доме,
    у невестки ль в доме мужа?»
    Мне синица так пропела,
    70 просвистел мне дрозд на пашне:
    «Светлым день бывает летний,
    доля девичья — светлее.
    Лютое в мороз — железо,
    доля женская — лютее.
    75 Девушка в отцовском доме —
    словно ягодка на горке,
    женщина в жилище мужа —
    словно на цепи собака.
    Редко раб[66] находит ласку,
    80 никогда вовек — невестка».
    Вековечный Вяйнямёйнен
    произнес слова такие:
    «Пусты песенки синицы,
    трель дрозда — совсем никчемна.
    85 Дома девушка — ребенок,
    взрослой станет возле мужа.
    Сядь со мною, дева, в сани,
    опустись в мою кошевку.
    Я не из пустых героев,
    90 я других мужчин не хуже».
    Так ответила девица,
    так промолвила, сказала:
    «Назвала б тебя героем,
    нарекла б тебя мужчиной,
    95 если б волос вдоль разрезал
    ножиком тупым, неострым,
    завязал узлом яичко,
    чтобы узел был не виден».
    Вековечный Вяйнямёйнен
    100 конский волос вдоль разрезал
    ножиком тупым, неострым,
    сталью, кончик потерявшей,
    завязал узлом яичко
    так что узел был не виден.
    105 Пригласил девицу в сани,
    в по́шевни[67] позвал красотку.
    Дева так в ответ сказала:
    «За тебя, быть может, выйду,
    коль сдерешь ты с камня лыко,
    110 изо льда жердей наколешь,
    чтобы лед не разломался,
    на куски не раскрошился».
    Вековечный Вяйнямёйнен
    сделал все, не растерялся:
    115 он надрал из камня лыка,
    изо льда жердей нарезал
    так, что лед не разломался,
    на куски не раскрошился.
    Пригласил девицу в сани,
    120 в пошевни позвал красотку.
    Дева так в ответ сказала,
    молвила слова такие:
    «За того пошла бы замуж,
    кто бы вытесал мне лодку
    125 из кусочков веретенца[68],
    из осколков льнотрепалки[69],
    лодку на воду спустил бы,
    новенький корабль — на волны,
    не толкнув его коленом,
    130 не задев его руками,
    не коснувшись даже локтем,
    не качнув его плечами».
    Тут уж старый Вяйнямёйнен
    вымолвил слова такие:
    135 «Не найдется в этом мире,
    под воздушным этим сводом
    корабельщика такого,
    кто бы мог со мной сравниться».
    Взял кусочки веретенца,
    140 крошки пятки веретенной,
    мастерить пустился лодку,
    шить кораблик стодощатый
    на стальной горе высокой,
    на большой скале железной.
    145 Стал тесать на спор ладейку,
    похваляясь, — лодку строить.
    День работал, два работал,
    третий день уже трудился —
    камня топором не тронул,
    150 острым жалом не коснулся.
    Вот на третий день однажды
    Хийси дернул топорище,
    лезвия коснулся Лемпо,
    рукоять толкнул нечистый —
    155 по скале топор ударил,
    в камень лезвие попало,
    отскочил топор от камня,
    сталь вошла в живое тело
    мужу славному — в колено,
    160 в палец на ноге вонзилась.
    Это Лемпо сталь направил,
    Хийси подтолкнул на жилы.
    Кровь потоком побежала,
    потекла руда рекою.
    165 Старый вещий Вяйнямёйнен,
    вековечный заклинатель,
    тут сказал слова такие,
    тут повел такие речи:
    «Ты, топор с носком горбатым, —
    170 с ровным острием, секира —
    думал ты, что ствол кусаешь,
    думал, что сосну срубаешь,
    ствол кондовый рассекаешь,
    ствол березовый кромсаешь
    175 в миг, когда вонзался в тело,
    в миг, когда врезался в жилы?»
    Начал сказывать заклятья,
    заклинания святые.
    До основ вещей добрался,
    180 до последних слов заклятий,
    слов лишь нескольких не вспомнил
    из заклятия железа,
    тех, что могут стать запором,
    могут быть замком надежным,
    185 коль раненье — от железа,
    коль порез от синей стали.
    Кровь меж тем текла рекою,
    водопадом изливалась,
    затопляла стебли ягод,
    190 верещатник на полянах.
    Не было вокруг ни кочки,
    чтоб ее не затопило
    пенистым потоком крови,
    изливавшимся обильно
    195 из колена старца Вяйно,
    из пораненного пальца.
    Вековечный Вяйнямёйнен
    шерсти клок настриг с утеса,
    мха принес с болотной топи,
    200 кочку выдернул из почвы,
    чтоб заткнуть дыру дрянную,
    чтоб забить ворота злые:
    это течь не унимает,
    даже капельки не держит.
    205 Стала боль невыносимой,
    нестерпимой пытка стала.
    Вековечный Вяйнямёйнен
    от жестоких мук заплакал,
    заложил коня в упряжку,
    210 жеребца запряг в кошевку,
    хорошо в санях уселся,
    в расписных расположился.
    Резвого ударил вицей,
    щелкнул плеткою жемчужной[70].
    215 Конь трусит, бежит дорога,
    сани мчат, пути — все меньше.
    Встретилась ему деревня,
    три дороги повстречались.
    Вековечный Вяйнямёйнен
    220 едет нижнею дорогой,
    к нижнему подъехал дому,
    спрашивает за порогом:
    «Есть ли в доме, кто излечит
    злую рану от железа,
    225 утолит страданья мужа,
    исцелит мои увечья?»
    На полу сидел ребенок,
    мальчик маленький — у печки.
    Он на это так ответил:
    230 «Нету в доме, кто излечит
    злую рану от железа,
    утолит страданья мужа,
    боль героя обуздает,
    исцелит твои увечья.
    235 Есть такой в соседнем доме,
    отправляйся в дом соседний».
    Вековечный Вяйнямёйнен
    резвого ударил вицей,
    снова едет-поспешает.
    240 Вот еще чуть-чуть проехал,
    прокатил дорогой средней,
    к среднему подъехал дому.
    Спрашивает за порогом,
    под окошком вопрошает:
    245 «Есть ли в доме, кто излечит
    злую рану от железа,
    усмирит жестокий ливень,
    водопад уймет кровавый?»
    Бабка там была у печки,
    250 под накидкою — болтунья.
    Так ответила старуха,
    лязгнула тремя зубами:
    «Нету в доме, кто излечит
    злую рану от железа,
    255 кто рожденье крови знает,
    кто страданья утоляет.
    Есть такой в соседнем доме,
    отправляйся в дом соседний!»
    Вековечный Вяйнямёйнен
    260 резвого ударил вицей,
    снова едет-поспешает.
    Вот еще чуть-чуть проехал,
    прокатил дорогой верхней,
    к верхнему подъехал дому,
    265 спрашивает за порогом,
    под навесом вопрошает:
    «Нет ли в доме, кто излечит
    злую рану от железа,
    усмирит поток кровавый,
    270 излиянье черной крови?»
    Там старик сидел на печке,
    дед седой — под самой крышей.
    Произнес седоволосый,
    буркнул с печки бородатый:
    275 «Посильнее течь смиряли,
    помощнее — запирали
    силою трех слов Господних,
    знанием вещей начальных
    устья рек, озер заливы,
    280 жерла злобных водопадов,
    бухты между берегами,
    меж озерами — проливы».

    Песнь девятая



    Вяйнямёйнен рассказывает старцу о рождении железа, стихи 1-266. Старец проклинает железо и произносит заговор от кровотечения; кровь прекращает течь, с. 267–418. — Старец отправляет своего сына делать мази, смазывает и перевязывает рану. Вяйнямёйнен излечивается и благодарит Бога за помощь, с. 419–586.

    Тут уж старый Вяйнямёйнен
    из своих саней поднялся,
    сам поднялся, распрямился,
    без подмоги, без поддержки.
    Вот герой в жилище входит,
    под навес, в избу вступает.
    Вот серебряную кружку,
    золотой кувшин приносят:
    маловат кувшин огромный,
    10 малой доли не вмещает
    кровотока старца Вяйно,
    благородного героя.
    Буркнул с печки старец дряхлый,
    проворчал седобородый:
    15 «Что за муж ты и откуда,
    из какого рода будешь?
    Вытекло семь лодок крови,
    восемь вылилось ушатов
    из твоей ноги, бедняга,
    20 на пол горницы просторной.
    Помню все слова заклятья,
    не могу начала вспомнить,
    как железо зародилось,
    ржа дрянная появилась!»
    25 Вековечный Вяйнямёйнен
    так промолвил, так ответил:
    «Знаю сам, как сталь возникла,
    как железо зародилось.
    Воздух — это первоматерь,
    30 влага — старшая сестрица,
    младший брат ее — железо,
    средний брат — огонь свирепый.
    Укко, сам творец небесный,
    сил воздушных повелитель,
    35 воду отделил от неба,
    от воды — земные тверди.
    Не было еще железа,
    сталь еще не нарождалась.
    Укко, сам творец небесный,
    40 о ладонь потер ладонью,
    по руке рукой погладил
    на своем колене левом.
    Так три девы народились,
    дочери самой природы,
    45 три родительницы стали,
    синеротого железа.
    Шли, покачиваясь, девы,
    краем облака ступали,
    шли с набухшими грудями,
    50 с наболевшими сосцами,
    молоко текло на землю,
    из сосочков проливалось
    на поляны, на болота,
    на спокойные озера.
    55 Молоко, что было черным,
    дева старшая давала,
    молоко, что было белым,
    дева средняя давала,
    молоко, что было красным,
    60 младшая давала дева.
    Там, где черное струилось,
    ковкое железо вышло;
    там, где белое бежало,
    сталь могучая возникла;
    65 там, где красное точилось,
    там чугун родился хрупкий.
    Времени прошло немного.
    Тут железу захотелось
    повидаться с братом старшим,
    70 с пламенем сойтись поближе.
    Сделался огонь свирепым,
    стало пламя непослушным,
    чуть железо не спалило,
    не сожгло родного брата.
    75 Удалось уйти железу,
    притаиться, схорониться
    от огня свирепой пасти,
    обжигающих объятий.
    Спряталось тогда железо,
    80 схоронилось, затаилось
    посреди зыбучих топей,
    в черных омутах трясины,
    на хребтах болот огромных,
    на вершинах плоскогорий,
    85 там, где лебеди гнездятся,
    серый гусь птенцов выводит.
    В зыбунах лежит железо,
    в жидкой грязи отдыхает.
    Год лежало, два таилось,
    90 вот и третий пролежало
    меж двумя гнилыми пнями,
    у подножья трех березок.
    Тщетно пряталось железо,
    зря из рук огня бежало:
    95 вновь пришлось к огню явиться,
    посетить его жилище,
    чтобы стать клинком каленым,
    сделаться мечом могучим.
    Волк бежал болотом ржавым,
    100 бором брел медведь косматый.
    Проминалась топь под волком,
    бор песчаный — под медведем:
    ржа из глуби поднималась,
    лезло шильями железо
    105 из следов глубоких волчьих,
    из больших следов медвежьих.
    Вот родился Илмаринен,
    вот родился, вот и вырос,
    там, где уголь выжигают,
    110 где поляна углежогов.
    Подрастал с кувалдой медной,
    с маленькими рос клещами.
    Ночью Илмари родился,
    днем уже построил кузню.
    115 Стал искать для кузни место,
    для своих мехов — участок.
    Увидал он край болотца,
    влажную полоску суши,
    посмотреть пошел поближе,
    120 разглядеть получше место:
    тут мехи он и поставил,
    тут и разместил горнило.
    На следы наткнулся волчьи,
    на следы напал медвежьи,
    125 увидал шипы железа,
    синие наросты стали
    в тех следах глубоких волчьих,
    в тех больших следах медвежьих.
    Молвил он слова такие:
    130 «Ой ты, жалкое железо,
    до чего же ты ужасно,
    до чего же неприглядно
    на болоте в волчьем следе,
    в рытвинах от ног медвежьих».
    135 Сам гадает, размышляет:
    «Что получится, что выйдет,
    коль железо сунуть в пламя,
    положить в огонь горнила?»
    В страхе вздрогнуло железо,
    140 ужаснулось, испугалось,
    как напомнили про пламя,
    про огонь сказали слово.
    Так промолвил Илмаринен:
    «Ты ничуть не беспокойся!
    145 Своего огонь не тронет,
    он родни губить не станет.
    Как придешь к нему в жилище,
    попадешь к огню в объятья,
    сразу же похорошеешь,
    150 станешь мощным, станешь прочным,
    будешь для мужей мечами,
    украшеньями для женщин».
    С той поры, с тех дней далеких
    из болот берут железо,
    155 добывают в зыбкой хляби,
    к кузнецу приносят в кузню.
    Вот руду принес кователь,
    положил ее в горнило,
    раз качнул кузнец мехами,
    160 два качнул, качнул и третий:
    тут расплавилось железо,
    поднялось, набухло шлаком,
    расплылось пшеничным тестом,
    поднялось ржаным замесом
    165 средь кузнечного горнила,
    в жарких огненных объятьях.
    Тут железо закричало:
    «Ой, кователь Илмаринен,
    ты возьми меня отсюда,
    170 вытащи скорей из пекла!»
    Слово молвил Илмаринен:
    «Коль возьму тебя оттуда,
    можешь ты ожесточиться,
    озлобиться, разъяриться,
    175 брата своего порезать,
    ранить матери сыночка».
    Тут железо дало клятву,
    кузнецу пообещало
    на огне, на наковальне,
    180 под ударами кувалды.
    Молвило слова такие,
    речь такую говорило:
    «Есть деревья, чтобы резать,
    камень — выгрызать середку,
    185 чтоб на брата не бросаться,
    сына матери не ранить.
    Лучше будет мне намного,
    будет мне куда приятней
    стать для путника собратом,
    190 для прохожего — оружьем,
    чем родных и близких резать,
    чем родню свою позорить».
    Вот тогда-то Илмаринен,
    тот кователь вековечный,
    195 из огня извлек железо,
    положил на наковальню,
    сделал мягким, сделал ковким,
    сделал режущим и острым:
    копьями и топорами
    200 и орудьями другими.
    Лишь чего-то не хватало,
    был еще изъян в железе:
    мягковат язык железа,
    не родился зуб у стали.
    205 Твердость не придет к железу,
    коль не закалишь в купели.
    Тут кователь Илмаринен
    сам об этом поразмыслил,
    растворил золы немного,
    210 едкий щелок приготовил
    для закаливанья стали,
    упрочения железа.
    На язык берет он щелок,
    пробует и размышляет,
    215 говорит слова такие:
    «Щелок этот непригоден
    для закаливанья стали,
    упрочения железа».
    Тут пчела с земли взлетела,
    220 синекрылая — с пригорка,
    полетала, покружила,
    возле кузни пожужжала.
    Вымолвил тогда кователь:
    «Пчелка, легкий человечек,
    225 принеси на крыльях меда,
    притащи во рту напитка
    с венчиков шести цветочков,
    с кончиков семи былинок
    для созданья прочной стали,
    230 упрочения железа».
    Злобный шершень, птичка Хийси,
    озирается, внимает,
    смотрит зорко с края крыши,
    из-под кровельной бересты,
    235 как железо закаляют,
    как умело сталь готовят.
    Прилетел с жужжаньем шершень,
    кинул всяких зелий Хийси,
    бросил яды змей различных,
    240 выделенья черных гадов,
    муравьиного настоя,
    тайных соков лягушачьих
    в жидкость для закалки стали,
    упрочения железа.
    245 Тут кователь Илмаринен,
    вечный мастер дел кузнечных,
    так размыслил, так прикинул:
    это пчелка прилетела,
    птичка с медом возвратилась,
    250 принесла напиток сладкий.
    Вымолвил слова такие:
    «Вот теперь пригоден щелок
    для закаливанья стали,
    упрочения железа!»
    255 Быстро сунул сталь в напиток,
    окунул в состав железо,
    вынутое из горнила,
    раскаленное средь жара.
    От того рассвирепело,
    260 в бешенство пришло железо —
    съело собственную клятву,
    честь сожрало, как собака,
    даже брата порубило,
    родственника искусало,
    265 кровь заставило струиться,
    красную — бежать ручьями».
    Пробурчал старик на печке,
    бородой тряхнул, прибавил:
    «Вот узнал рожденье стали,
    270 понял все его привычки.
    Ой ты, жалкое железо,
    ты, окалина дрянная,
    сталь, волшебных сил начальных!
    Отчего таким ты стало,
    275 отчего разбушевалось?
    Может, выросло великим?
    Не было таким великим,
    ни великим и ни малым,
    не было высокородным,
    280 вовсе не было свирепым,
    молоком когда лежало,
    молоком парным томилось
    за сосцами юной девы,
    в персях девушки прекрасной
    285 там у края длинной тучи,
    там под ровным небосводом.
    Не было таким великим,
    ни великим и ни малым
    в дни, когда лежало грязью,
    290 чистою водой стояло
    посреди больших болотин,
    на суровых плоскогорьях,
    там ты в тину превратилось,
    стало ржавою землею.
    295 Не было еще великим,
    ни великим и ни малым
    в дни, когда тебя топтали,
    в топях — лось, олень — в болоте,
    волк месил тебя когтями,
    300 попирал медведь ногами.
    Не было еще великим,
    ни великим и ни малым,
    в дни, когда в болоте брали,
    черпали из жидкой тины,
    305 к кузнецу носили в кузню,
    к Илмаринену — в горнило.
    Не было еще великим,
    ни великим и ни малым
    в дни, когда вздувалось шлаком,
    310 жгучей жижею лежало
    в пекле жаркого горнила.
    Клятву твердую давало
    на огне, на наковальне,
    под звенящею кувалдой,
    315 в жаркой кузне возле горна,
    где кузнец кует железо.
    Отчего ж великим стало,
    почему же обозлилось,
    не сдержало твердой клятвы,
    320 как собака, честь сожрало,
    ранило родного брата,
    родственника искусало?
    Кто толкнул на злодеянье,
    научил дурному делу?
    325 Мать-отец ли научили,
    или, может, старший братец,
    или младшая сестрица,
    или родичи иные?
    Нет, не мать-отец учили,
    330 и совсем не старший братец,
    и не младшая сестрица,
    и не родичи иные.
    Бед само ты натворило,
    смертному ты навредило.
    335 Глянь-ка на свою работу,
    зло свое исправь скорее —
    или матери скажу я,
    сообщу отцу родному.
    Будет матери обидно,
    340 ей прибавится печалей,
    если сын поступит дурно,
    совершит дитя злодейство.
    Прекрати же, кровь, струиться,
    перестань, руда, сочиться,
    345 на меня ты, кровь, не брызгай,
    не хлещи на грудь героя.
    Как стена, замри на месте,
    стой, как крепкая ограда,
    стой, как меч-трава на море,
    350 как осока средь болота,
    как валун у края поля,
    словно камень средь порога.
    Если же струиться хочешь,
    побыстрей бежать желаешь,
    355 двигайся тогда по жилам,
    по костям скользи быстрее,
    будет там тебе приятней,
    поудобней — под покровом.
    Лучше двигаться по жилам,
    360 лучше по костям струиться,
    чем на землю течь впустую,
    проливаться в пыль земную.
    Молоко, на луг не лейся,
    кровь невинная — на почву,
    365 красная руда — на травы,
    в землю — золото героев.
    Ведь твое жилище — в сердце,
    там, под легкими, твой погреб,
    уходи туда скорее,
    370 убегай туда проворней.
    Ты не речка — вдаль стремиться,
    ты не ламба — разливаться,
    ты не ключ болотный — булькать,
    протекать — не челн дырявый.
    375 Кровь бесценная, не капай,
    красная руда, не лейся!
    Захлебнись, поток, заглохни!
    Ведь заглох порог на Турье,
    Туонелы река зачахла,
    380 море ссохлось, небо ссохлось
    в то засушливое лето,
    в год неслыханных пожаров.
    Коли так не подчинишься,
    есть приемы и другие,
    385 есть и способы иные:
    попрошу котел из Хийси,
    чтобы кровь сварить мужскую,
    красную руду героя,
    чтоб не уронить ни капли,
    390 не пролить на землю крови,
    красной не плеснуть на почву,
    по земле не дать струиться.
    Коли нет во мне героя,
    нету мужа в сыне Укко,
    395 чтоб унять теченье крови,
    перекрыть поток из жилы,
    есть еще отец небесный,
    Бог, над тучами живущий,
    что превыше всех героев,
    400 всех мужей сильней на свете,
    он уймет теченье крови,
    запрудит поток кровавый.
    «О, творец верховный Укко,
    Юмала, наш бог небесный,
    405 приходи в беде на помощь,
    появись на зов героя!
    Ты закрой десницей рану,
    надави могучим пальцем,
    вставь в отверстие затычкой,
    410 латкой — на дыру дурную.
    Наложи листок любовный[71],
    золотой цветок кувшинки,
    запруди кровотеченье,
    перекрой поток кровавый,
    415 чтоб на бороду не брызгал,
    не струился на одежду!»
    Так закрыл потока устье,
    запрудил теченье крови.
    Сына в кузницу отправил,
    420 чтобы мазей наготовил,
    заварив тысячелистник,
    взяв верхушек трав пахучих,
    тех, что си́му[72] источают,
    медом землю окропляют.
    425 Вот пошел мальчишка в кузню,
    чтобы мазей наготовить.
    Дуб ему в пути попался,
    спрашивает так у дуба:
    «Есть ли мед на этих ветках,
    430 под корой — напиток сладкий?»
    Дуб на это отвечает:
    «Днем минувшим, днем вчерашним
    мед на ветки с неба капал,
    тек напиток на вершину
    435 с дождевых небесных тучек,
    с облаков, летящих быстро».
    Он набрал дубовых щепок,
    древа хрупкого осколков,
    всяких трав собрал лечебных,
    440 стебельков разнообразных,
    что растут у нас не всюду,
    не везде произрастают.
    На огонь горшок поставил,
    варево кипеть приладил,
    445 полное коры дубовой,
    добрых трав разнообразных.
    Бурно варево кипело,
    все три ночи клокотало,
    три весенних дня варилось.
    450 Стал испытывать лекарство,
    пробовать, готовы ль мази,
    действенно ли это зелье.
    Не готовы были мази,
    не надежно было зелье.
    455 Трав еще в горшок добавил,
    всевозможных разноцветий,
    привезенных издалека,
    из-за сотен переходов,
    от восьми волхвов чудесных,
    460 девяти шаманов добрых.
    Поварил еще три ночи,
    целых девять поготовил.
    Вот горшок с огня снимает,
    вот он смотрит, проверяет,
    465 пробует, готовы ль мази,
    действенно ли это зелье.
    Разветвленная осина
    на меже полей стояла.
    Разломал ее нечистый,
    470 расщепил на половинки —
    их намазал этой мазью,
    их натер он этим средством.
    Сам сказал слова такие:
    «Если есть в лекарстве этом
    475 сила действия на раны,
    на увечья, на ушибы,
    пусть осина целой станет,
    будет прежнего прочнее!»
    Вот осина стала целой,
    480 стала прежнего прочнее,
    стала вся снаружи гладкой,
    изнутри — совсем здоровой.
    Испытал он мази снова,
    снадобье опять проверил:
    485 в камне трещину намазал,
    щель — в расколотом утесе.
    Прилепился камень к камню,
    прочно склеились обломки.
    Вышел тут сынок из кузни,
    490 где варил для раны зелье,
    добрые готовил мази,
    передал лекарство старцу:
    «Вот надежное лекарство,
    чудодейственное зелье,
    495 даже скалы может склеить,
    накрепко скрепить утесы».
    Языком проверил старец,
    взял медовыми устами,
    снадобье признал отменным,
    500 посчитал надежным зелье.
    Вот помазал раны Вяйно,
    полечил больного мужа:
    мазал снизу, мазал сверху,
    раз мазнул и посередке.
    505 Сам сказал слова такие,
    произнес такие речи:
    «Не в своей хожу я плоти,
    я хожу во плоти Бога,
    не своею силой движусь,
    510 двигаюсь всевышней волей,
    не своим я ртом вещаю,
    говорю Творца устами.
    Благозвучны мои речи,
    речи Бога благозвучней;
    515 у меня рука красива,
    Господа рука прекрасней».
    Лишь помазал этой мазью,
    окропил немного зельем,
    Вяйнямёйнена скрутило,
    520 без сознания свалило,
    в муках мечется, страдает,
    не находит места Вяйно.
    Старец боли заклинает,
    гонит страшные мученья
    525 на большую Гору болей,
    на высокий холм Страданий,
    чтобы там терзались камни,
    скалы корчились от болей.
    Размотал он тюк из шелка,
    530 на полоски шелк разрезал,
    на бинты его разделал —
    так повязок наготовил.
    Обвязал он этим шелком,
    обмотал красивой тканью
    535 рану на колене Вяйно,
    пальцы на ноге героя.
    Сам слова такие молвил,
    произнес он речь такую:
    «Божий шелк повязкой будет,
    540 божья полость — покрывалом
    на колене этом славном,
    на ноге, на крепких пальцах!
    Ты присматривай, Создатель,
    охраняй, великий Боже,
    545 чтоб не стала рана хуже,
    чтобы вновь не заболела!»
    Вот уж старый Вяйнямёйнен
    облегченье обретает,
    выздоравливает вскоре,
    550 стал он весь снаружи гладким,
    изнутри совсем здоровым,
    никаких в середке болей,
    никаких изъянов сверху,
    никаких рубцов снаружи.
    555 Лучше стало все, чем было,
    стало прежнего прочнее.
    Вот уже нога ступает,
    вот уже колено гнется,
    не болит совсем раненье,
    560 не саднит ушиб нисколько.
    Тут уж старый Вяйнямёйнен
    обратил свой взор на небо,
    посмотрел с благоговеньем
    в небеса над головою.
    565 Сам такое слово молвил,
    произнес он речь такую:
    «Милость нам всегда — оттуда,
    лишь оттуда нам защита,
    от небес высоких этих,
    570 от всезнающего Бога.
    Славен будь, Творец всесильный,
    возвеличен, Бог небесный,
    что принес мне облегченье,
    дал надежную защиту,
    575 утолил мои страданья,
    причиненные железом!»
    Вековечный Вяйнямёйнен
    к этому еще прибавил:
    «Люди, возрастом постарше,
    580 молодой народ растущий,
    вы на спор не стройте лодки,
    не бахвальтесь, начиная!
    Богу лишь исход известен,
    лишь Творцу итог подвластен,
    585 мастера уменья — мало,
    даже мастера большого!»

    Песнь десятая



    Вяйнямёйнен прибывает домой и уговаривает Илмаринена отправиться сватать за себя деву Похьи, которую он смог бы заполучить, выковав сампо, стихи 1-100. Илмаринен обещает никогда в жизни не ездить в Похьелу, поэтому Вяйнямёйнен вынужден с помощью своего могущества отправить его в путь против воли, с. 101–200. — Илмаринен прибывает в Похьелу, там его хорошо принимают и отправляют ковать сампо, с. 201–280. — Илмаринен выковывает сампо, и хозяйка Похьелы запирает сампо в каменной горе Похьелы, с. 281–432. — Илмаринен просит выдать за него девушку в награду за труд. Девушка выдумывает различные отговорки и заявляет, что еще не может оставить своего дома, с. 433–462. — Илмаринену дают лодку, он возвращается домой и сообщает Вяйнямёйнену, что выковал для Похьелы сампо, с. 463–510.

    Вековечный Вяйнямёйнен
    жеребца поймал гнедого,
    заложил коня в повозку,
    рыжего завел в оглобли.
    5 Сам устроился удобно,
    в санках ладно разместился.
    Резвого ударил вицей,
    хлыстиком хлестнул жемчужным.
    Скачет конь, бежит дорога,
    10 далеко вокруг несется
    стук березовых полозьев,
    дуг рябиновых скрипенье.
    Едет шумно, поспешает,
    по болотам, по равнинам,
    15 по большим опушкам леса.
    Едет день, второй уж едет,
    лишь на третий день однажды
    к длинному мосту подьехал,
    к боровине Калевалы,
    20 к пажитям широким Осмо.
    Тут слова такие молвил,
    произнес такие речи:
    «Волк, волхва сожри дурного,
    злая хворь, убей лапландца.
    25 Он стращал — не быть мне дома,
    говорил — не видеть больше
    никогда на этом свете,
    под луной ночной — ни разу
    Вяйнолы полян родимых,
    30 Калевалы нив прекрасных».
    Принялся тут Вяйнямёйнен
    петь заклятья, петь искусно,
    ель напел с цветущей кроной,
    древо с хвоей золотою:
    35 ель взнеслась вершиной в небо,
    тучу маковкой пронзила,
    ветки в небе распрямила,
    широко их распростерла.
    Он волхвует, заклинает,
    40 поднимает песней месяц
    на вершину золотую,
    Семизвездицу — на ветку.
    Едет дальше, поспешает,
    к дому милому стремится,
    45 в думе горестной, в печали,
    в шлеме, скорбно наклоненном;
    он ведь Илмари запродал,
    кузнеца отдать поклялся
    за спасенье из неволи,
    50 избавление из плена,
    в Похьелу, обитель ночи,
    в Сариолу, край тумана.
    Жеребец остановился,
    стал у новой нивы Осмо.
    55 Тут уж старый Вяйнямёйнен
    из своих саней поднялся:
    он услышал стук из кузни,
    звяканье — из дома углей.
    Вековечный Вяйнямёйнен
    60 поспешил скорее в кузню.
    Там кователь Илмаринен
    молотом стучал проворно.
    Спрашивает Илмаринен:
    «Ой ты, старый Вяйнямёйнен,
    65 где ты пребывал так долго,
    где все время обретался?»
    Вековечный Вяйнямёйнен
    говорит слова такие:
    «Там я пребывал так долго,
    70 там все время обретался —
    в темной Похьеле суровой,
    в вечно мрачной Сариоле,
    там ходил по тропам Лаппи,
    по владеньям чародеев».
    75 Тут кователь Илмаринен
    так сказал, такое молвил:
    «Ой ты, старый Вяйнямёйнен,
    вековечный заклинатель!
    Что о странствиях расскажешь,
    80 возвратясь к родным жилищам?»
    Молвит старый Вяйнямёйнен:
    Много есть, о чем поведать:
    в Похьеле живет невеста,
    в ледяной деревне — дева,
    85 женихов не принимает,
    самых лучших отвергает.
    Хвалит девушку пол-Похьи,
    красоту ее возносит:
    на бровях сияет месяц,
    90 на груди сверкает солнце,
    на ключицах — Отавайнен,
    на лопатках — Семизвездье.
    Поезжай-ка, Илмаринен,
    вечный мастер дел кузнечных,
    95 добывать себе невесту,
    выбирать себе подругу!
    Если сможешь сделать сампо,
    расписать узором крышку,
    девушку дадут в награду,
    100 за труды твои — невесту!»
    Илмаринен так ответил:
    «Ой ты, старый Вяйнямёйнен!
    Неужели посулил ты
    в Похьелу меня отправить
    105 за свое освобожденье,
    за спасение из плена?
    Никогда в теченье жизни,
    свет пока сияет лунный,
    не пойду к жилищам Похьи,
    110 к избам мрачной Сариолы,
    в землю, что мужей глотает,
    что героев пожирает».
    Тут уж старый Вяйнямёйнен
    говорит слова такие:
    115 «Есть еще второе чудо:
    ель с вершиною цветущей,
    древо с хвоей золотою
    на краю поляны Осмо.
    На вершине ели — месяц,
    120 Семизвездица — на ветках».
    Отвечает Илмаринен:
    «Ни за что я не поверю,
    сам покуда не узнаю,
    сам воочью не увижу».
    125 Молвил старый Вяйнямёйнен:
    «Если мне совсем не веришь,
    что ж, пойдем посмотрим вместе:
    правда это или враки!»
    Посмотреть пошли герои
    130 ель с вершиною цветущей,
    вековечный Вяйнямёйнен,
    с ним — искусный Илмаринен.
    Подошли неспешно к ели
    на краю поляны Осмо.
    135 Вот стоит кузнец у ели,
    чудо-дереву дивится:
    там Медведица — на ветках,
    месяц на вершине самой.
    Молвит старый Вяйнямёйнен,
    140 говорит слова такие:
    «Поднимись, кузнец, на елку,
    чтобы снять с вершины месяц,
    взять Медведицу Большую
    с чудо-ели златохвойной!»
    145 Тут кователь Илмаринен
    высоко залез на елку,
    вверх вскарабкался до неба,
    чтоб достать с макушки месяц,
    взять Медведицу с вершины,
    150 с чудо-ели златохвойной.
    Молвит ель с цветущей кроной,
    дерево с густой вершиной:
    «Ой ты, муж какой неумный,
    богатырь какой ты странный,
    155 влез на елку, бестолковый,
    неразумный — на вершину,
    чтобы снять поддельный месяц,
    звезды ложные похитить».
    Вековечный Вяйнямёйнен
    160 начал петь заклятья тихо:
    ветер вихрем дуть заставил,
    бурей бушевать принудил.
    Сам сказал слова такие,
    произнес такие речи:
    165 «Ветер, в челн возьми героя,
    суховей весенний, — в лодку,
    чтоб быстрей доставить мужа
    в темные пределы Похьи!»
    Ветер вихрем закрутился,
    170 бушевать принялся воздух,
    Илмаринена приподнял,
    подхватил, понес по небу
    в темные пределы Похьи,
    в земли мрачной Сариолы.
    175 Быстро мчался Илмаринен,
    быстро мчался, несся лихо,
    ехал по дорогам ветра,
    по путям весенних вихрей,
    над луною, ниже солнца,
    180 над Медведицей Большою,
    в Похьелу, во двор примчался,
    в Сариолу, прямо к бане,
    даже псы не услыхали,
    не учуяли собаки.
    185 Ловхи, Похьелы хозяйка,
    редкозубая старуха,
    на своем дворе стояла,
    у пришельца так спросила:
    «Из каких мужей ты родом,
    190 из каких героев будешь?
    Прилетел дорогой ветра,
    вихря санным первопутком —
    даже псы не услыхали,
    не облаяли собаки!»
    195 Вымолвил в ответ кователь:
    «Не за тем сюда и прибыл,
    чтобы лаяли собаки,
    шерстохвостые ярились
    под неведомою дверью,
    200 под воротами чужими».
    Тут уж Похьелы хозяйка
    у пришедшего спросила:
    «Ты знаком ли, гость
     нездешний,
    доводилось ли встречаться
    205 с этим Илмари искусным,
    с кузнецом мастеровитым?
    Мы его уж поджидаем,
    мы давным-давно желаем,
    чтобы в Похьелу приехал,
    210 новое сковал нам сампо».
    Тут кователь Илмаринен
    молвит слово, изрекает:
    «С ним знаком, я с ним встречался,
    с этим Илмари искусным,
    215 если сам я Илмаринен,
    тот кузнец мастеровитый».
    Ловхи, Похьелы хозяйка,
    редкозубая старуха,
    быстро в избу забежала,
    220 молвила слова такие:
    Доченька моя меньшая,
    милая моя, родная!
    Лучшие надень наряды,
    праздничные одеянья,
    225 с кружевным подолом юбку,
    с пышною каймою платье,
    бусы дивные — на шею,
    на виски надень подвески,
    нарумянь поярче щечки,
    230 личико покрой багрянцем!
    Илмаринен прибыл в Похью,
    славный мастер вековечный,
    чтобы выковать нам сампо,
    расписать узорный купол[73]».
    235 Похьи юная девица,
    диво суши, слава моря,
    лучшие взяла наряды,
    праздничные одеянья.
    Облачилась, нарядилась,
    240 украшения надела,
    медные взяла обвязки,
    золотые опояски.
    По двору прошла красиво,
    легким шагом — из амбара.
    245 Взором стала веселее,
    с виду — выше и стройнее,
    личиком — еще прекрасней,
    щечками — еще румяней,
    золотом вся грудь сияет,
    250 серебром чело сверкает.
    Тут уж Похьелы хозяйка
    кузнеца сама проводит
    в эти Похьелы жилища,
    в те хоромы Сариолы.
    255 Сытно гостя накормила,
    вволю гостя напоила,
    угостила мужа славно,
    так затем заговорила:
    «Ой, кователь Илмаринен,
    260 вечный мастер дел кузнечных!
    Сможешь ли сковать мне сампо,
    сделать крышку расписную,
    из конца пера лебедки,
    молока коровы ялой,
    265 из зерниночки ячменной,
    из пушинки летней ярки?
    Дам тебе за труд девицу,
    дочь красивую — в награду».
    Тут кователь Илмаринен
    270 так сказал, такое молвил:
    «Сампо я сковать сумею,
    сделать крышку расписную,
    из конца пера лебедки,
    молока коровы ялой,
    275 из зерниночки ячменной,
    из пушинки летней ярки.
    Я ковал и свод небесный,
    купол мастерил воздушный
    без начальных заготовок,
    280 без исходного припаса.
    Мастерить пошел он сампо,
    делать крышку расписную.
    Кузню спрашивает мастер,
    ищет инструмент кузнечный.
    285 Нет здесь кузни и в помине,
    нет ни кузни, нет ни горна,
    ни мехов, ни наковальни,
    даже ручки от кувалды.
    Тут кователь Илмаринен
    290 так сказал, такое молвил:
    «Пусть раздумывают бабы,
    трусы пусть бросают дело,
    но не муж, хоть из последних,
    не герой, хоть из сонливых!»
    295 Для горнила ищет место,
    для мехов своих — пространство
    в тех краях, на землях Похьи,
    на межах полей просторных.
    День искал, второй старался,
    300 наконец, уже на третий
    повстречал узорный камень,
    увидал утес могучий.
    Тут кузнец остановился,
    тут развел огонь кователь.
    305 В первый день мехи поставил,
    во второй — очаг построил.
    Вот кователь Илмаринен,
    славный мастер вековечный,
    опустил в огонь припасы,
    310 положил поковки в пламя.
    Он к мехам рабов поставил,
    самых сильных — у горнила.
    Вот рабы вовсю качают.
    пламя сильно раздувают.
    315 Так три летних дня трудились,
    так три ночи хлопотали —
    скалы выросли на пятках,
    между пальцами — каменья.
    Вот уж в первый день работы
    320 сам кователь Илмаринен
    наклонился, пригляделся,
    посмотрел на дно горнила:
    что из пламени выходит,
    появляется из горна?
    325 Лук из пламени выходит,
    золотой встает из пекла,
    золотой, концы из меди,
    серебром приклад сверкает.
    Самострел прекрасен с виду,
    330 лишь с повадками дурными:
    что ни день, то жертвы просит,
    в день иной берет и по две.
    Сам кователь Илмаринен
    не возрадовался луку,
    335 разломал дугу на части,
    лук обратно в пламя бросил.
    Вновь к мехам рабов поставил,
    самых сильных — у горнила.
    День еще один проходит.
    340 Сам кователь Илмаринен
    наклонился, пригляделся,
    посмотрел на дно горнила:
    челн из пламени выходит,
    лодка красная — из пекла,
    345 нос из золота у лодки,
    все уключины — из меди.
    Хороша по виду лодка,
    лишь с повадками дурными:
    без нужды стремится в битву,
    350 без причины рвется в драку.
    Сам кователь Илмаринен
    не обрадовался лодке:
    разломал челнок на части,
    в пламя выбросил обломки.
    355 Вновь к мехам рабов поставил,
    батракам велел работать.
    Вот на третий день работы
    сам кователь Илмаринен
    наклонился, пригляделся,
    360 посмотрел на дно горнила:
    нетель из огня выходит,
    златорогая — из пекла,
    звездочка во лбу сверкает,
    меж рогов — клубочек солнца.
    365 Хороша по виду нетель,
    лишь с повадками дурными:
    по лесам бы все валялась,
    молоко сливала б в землю.
    Сам кователь Илмаринен
    370 не обрадовался телке,
    на куски ее порезал,
    выбросил в горнило нетель.
    Вновь к мехам рабов поставил,
    батракам велел работать.
    375 На четвертый день работы
    сам кователь Илмаринен
    наклонился, пригляделся,
    посмотрел на дно горнила:
    плуг из пламени выходит,
    380 лемех золотой — из пекла,
    нож из золота у плуга,
    ручки кованы из меди.
    Плуг прекрасен этот с виду,
    лишь с повадками дурными:
    385 бороздит поля чужие,
    перепахивает пожни.
    Сам кователь Илмаринен
    не обрадовался плугу:
    разломал его на части,
    390 выбросил обратно в пламя.
    Ветры дуть кузнец заставил,
    вихри буйные — трудиться.
    Ветры пламя раздували,
    дул восток, старался запад,
    395 юг еще сильней трудился,
    север яростней работал.
    Ветры пламя раздували,
    дули день, другой и третий.
    Из окна валило пламя,
    400 искры из дверей летели,
    сажа к небу поднималась,
    черный дым сгущался в тучи.
    Сам кователь Илмаринен
    уж на третий день работы
    405 наклонился, пригляделся,
    посмотрел на дно горнила.
    Видит — сампо вырастает,
    всходит крышка расписная.
    Сам кователь Илмаринен,
    410 славный мастер вековечный,
    принялся ковать усердно,
    бить кувалдою упорно.
    Выковал искусно сампо:
    сделал сбоку мукомолку,
    415 со второго — солемолку,
    с третьего же — деньгомолку.
    Новое уж мелет сампо,
    крутится узорный купол.
    Мелет в сумерках за вечер
    420 полный за́кром[74] для питанья,
    полный закром для продажи,
    третий закром — для припасов.
    Счастлива хозяйка Похьи,
    унесла большое сампо
    425 в каменную гору Похьи,
    в глубь огромной вары медной,
    за девять замков железных,
    запустила корни сампо
    в глубину на девять сажен,
    430 в землю-мать внедрила корень,
    в водоверть другой вонзила,
    третий — в гору возле дома.
    Тут кователь Илмаринен
    попросил отдать невесту.
    435 Так сказал, такое молвил:
    «Выдадут ли мне девицу?
    Ваше сампо уж готово,
    купол ваш узорный сделан».
    Похьелы красотка дева
    440 так на это отвечала:
    Кто же в будущие годы,
    кто же здесь на третье лето
    петь кукушечек заставит,
    куковать — красивых пташек,
    445 если я уйду отсюда,
    укачусь в края чужие.
    Если б курочка исчезла,
    если бы пропал гусенок,
    укатилась прочь брусничка,
    450 матери своей дочурка, —
    все пропали бы кукушки,
    все бы пташки улетели
    с дорогих угоров этих,
    с золотых вершин родимых.
    455 Да и некогда девице:
    не могу же я оставить
    девичьи свои заботы,
    летние свои занятья.
    Ягодки собрать мне надо,
    460 обежать все бережочки,
    с песней звонкой — все поляны,
    рощи — с девичьей забавой».
    Тут кователь Илмаринен,
    славный мастер вековечный,
    465 опечалился, поникнул,
    хмуро голову повесил —
    думу думает, гадает,
    об одном лишь размышляет,
    как домой ему добраться,
    470 как попасть в края родные
    из чужой, из темной Похьи,
    из туманной Сариолы.
    Говорит хозяйка Похьи:
    «Ой, кователь Илмаринен,
    475 отчего, скажи, печален,
    что ты голову повесил?
    Не домой ли захотелось,
    не в края ль свои родные?»
    Так ответил Илмаринен:
    480 «В край родной мне захотелось,
    чтобы там свой век закончить,
    на земле почить родимой».
    Тут уж Похьелы хозяйка
    и поит, и кормит мужа,
    485 садит на корму героя,
    в лодку — к медному кормилу,
    ветру веять наказала,
    северному дуть велела.
    Тут кователь Илмаринен,
    490 славный мастер вековечный,
    поспешил в края родные,
    через море в путь пустился.
    Ехал день, второй проехал,
    наконец уже на третий
    495 возвратился в край родимый,
    на знакомую сторонку.
    Молвит старый Вяйнямёйнен,
    спрашивает, вопрошает:
    «Брат, кователь Илмаринен,
    500 славный мастер вековечный,
    новое сковал ли сампо,
    сделал ли узорный купол?»
    Так промолвил Илмаринен,
    так сказал искусный мастер:
    505 «Сампо новое уж мелет,
    крутится узорный купол,
    мелет в сумерках за вечер
    полный закром для питанья,
    полный закром для продажи,
    510 полный закром для припасов».

    Песнь одиннадцатая



    Лемминкяйнен отправляется в знаменитый род Сари, чтобы сосватать за себя красавицу Кюлликки, стихи 1-110. Девушки Сари вначале насмехаются над ним, но вскоре знакомятся с Лемминкяйненом очень близко, с. 111–156. — Только дева Кюлликки, ради которой он прибыл на остров, остается недоступной, поэтому Лемминкяйнен похищает ее, насильно сажает в сани и отправляется в обратный путь, с. 157–222. — Кюлликки плачет, сетует на воинственность Лемминкяйнена. Тот обещает ей, что никогда не пойдет на войну, если она не будет бегать по соседям, и они оба дают клятву сдержать свои обещания, с. 223–314. — Мать Лемминкяйнена очарована молодой невесткой, с. 315–402.

    Время рассказать про Ахти[75],
    про беспечного задиру.
    Этот Ахти Сарелайнен[76],
    сын веселый рода Лемпи[77],
    5 вырос в доме знаменитом,
    в холе матери любимой,
    в доме за широкой бухтой,
    у залива Кавконьеми.
    Там на рыбе вырос Кавко,
    10 там был вскормлен окунями,
    мужем видным стал собою,
    стройным парнем краснощеким,
    стал со всех сторон красивым,
    стал по всем статьям пригожим.
    15 Лишь одна имелась порча,
    лишь один изъян — в привычках:
    все вертелся возле женщин,
    по ночам ходил к красоткам,
    с де́вицами веселился,
    20 с длиннокосыми резвился.
    Кюлликки[78] жила на Сари[79],
    острова цветок прекрасный,
    в доме выросла высоком,
    поднялась в избе богатой,
    25 сидя в горнице отцовской
    посреди скамьи передней.
    Время шло, молва летела,
    издалека были сваты
    в доме девушки красивой,
    30 на подворье знаменитом.
    Солнце сватало за сына —
    не пошла в жилище солнца,
    рядом с ним сиять не стала
    в летний зной, в страду большую.
    35 Сыну в жены сватал месяц —
    замуж за него не вышла,
    рядышком блистать не стала,
    по кругам ходить воздушным.
    Сватала звезда за сына —
    40 не пошла девица к звездам
    по ночам мерцать бессонно
    на морозном зимнем небе.
    Женихи пришли из Виро[80],
    Ингрия[81] сватов прислала —
    45 не пошла туда девица,
    так она сказала сватам:
    «Золота не изводите,
    серебра не расточайте —
    не пойду я замуж в Виро,
    50 не пойду, вовек не стану
    веслами ворочать в ‚иро,
    плавать между островами,
    рыбою одной питаться,
    лишь ухою пробавляться.
    55 В Ингрию не выйду замуж,
    в край холмистый, каменистый.
    Там на все бывает голод —
    на дрова и на лучину,
    на пшеницу и на воду,
    60 даже на ржаные хлебы».
    Беззаботный Лемминкяйнен,
    тот красавец Кавкомьели,
    все-таки решил поехать,
    высватать цветочек Сари,
    65 знаменитую невесту,
    длиннокосую девицу.
    Сына мать не отпускает,
    старая остерегает:
    «Не ходи, сынок, не сватай
    70 деву, что тебя получше,
    ведь тебя не примут в Сари,
    не возьмут в родню большую».
    Так ответил Лемминкяйнен,
    Кавкомьели так заметил:
    75 «Если я не знатен домом,
    не велик отцовским родом,
    то возьму своею статью,
    покорю своей красою».
    Все же мать не отпускает,
    80 уговаривает сына
    не ходить в тот род великий,
    род великий, именитый:
    «Высмеют тебя там девы,
    потешаться станут жены».
    85 Что ему остереженья!
    Говорит слова такие:
    «Оборву насмешки женщин,
    пресеку девиц ухмылки —
    каждой подарю ребенка,
    90 каждой дам в подол младенца,
    вот и кончатся насмешки,
    прекратятся все ухмылки».
    Мать на это так сказала:
    «Горе мне с тобой, сыночек:
    95 женщин Сари опозоришь,
    дев невинных перепортишь, —
    распря страшная случится,
    бойня грозная начнется,
    женихи, что есть на Сари, —
    100 сотня воинов с мечами, —
    на тебя там ополчатся,
    одного кругом обступят».
    Что ему остереженья,
    матери предупрежденья!
    105 Жеребца берет получше,
    запрягает лошадь в сани,
    едет быстро, поспешает
    в знатное селенье Сари,
    в жены брать цветок  прекрасный,
    110 знаменитую невесту.
    Потешались жены Сари,
    девы сыпали насмешки.
    Мол, во двор заехал странно,
    несуразно, мол, примчался,
    115 сани вовсе опрокинул,
    зацепился за ворота.
    Тут беспечный Лемминкяйнен
    брови сдвинул, лоб нахмурил,
    бороду помял рукою,
    120 сам сказал слова такие:
    «Что-то раньше я не видел,
    и не видел, и не слышал,
    чтобы жены насмехались,
    чтобы девы издевались! И
    125 Он на все махнул рукою,
    так промолвил, так ответил:
    «Есть ли здесь на Сари место,
    есть ли хоть клочок свободный,
    где бы мне повеселиться,
    130 на лужайке порезвиться,
    вместе с девушками Сари
    в хороводах покружиться?»
    Говорят девицы Сари,
    полуострова красотки:
    135 «Есть местечко здесь на Сари,
    есть клочок земли свободной,
    где б ты мог повеселиться,
    на лужайке порезвиться,
    коль наймешься ты подпаском,
    140 пастушком пойдешь на выгон:
    отощали дети Сари,
    зажирели жеребята».
    Беззаботен Лемминкяйнен.
    В пастухи пошел по найму:
    145 днем стада пасет коровьи,
    с девами гуляет ночью,
    в играх девичьих резвится,
    в хороводах знай кружится.
    Так беспечный Лемминкяйнен,
    150 сам красавец Кавкомьели,
    оборвал насмешки женщин,
    девичьи пресек ухмылки:
    не было такой девицы,
    недотроги непорочной,
    155 чтоб ее он не потискал,
    не поспал с красоткой рядом.
    Лишь одна была девица
    из большого рода Сари,
    не хотела дева замуж,
    160 лучших женихов отвергла —
    Кюлликки, цветочек Сари,
    острова краса и гордость.
    Беззаботный Лемминкяйнен,
    тот красавец Кавкомьели,
    165 истоптал сто пар сапожек,
    перетер всю сотню весел,
    покорить пытаясь деву,
    Кюлликки завлечь стараясь.
    Кюлликки, цветок красивый,
    170 говорит слова такие:
    «Что ты ходишь здесь, несчастный,
    плаваешь, зуёк горластый,
    не даешь покоя девам,
    поясочкам оловянным[82]?
    175 Замуж не пойду, покуда
    не сотрется весь мой жернов,
    пест[83] в щепу не разобьется,
    ступа в пыль не истолчется.
    Не пойду я за дурного,
    180 за дурного, за дрянного,
    я хочу, чтоб был он стройным,
    как сама стройна я станом,
    я хочу, чтоб был он видным,
    как сама видна собою,
    185 чтоб лицом он был прекрасен,
    как сама лицом прекрасна».
    Дней немного пролетело,
    месяца — лишь половина,
    вот однажды, днем прекрасным,
    190 как-то вечером погожим
    девы стайкою играли,
    хоровод вели красотки
    на лужке материковом,
    на поляне вересковой.
    195 Кюлликки была меж ними,
    острова цветок прекрасный.
    Вот примчался Лемминкяйнен,
    подкатил герой беспечный
    на своей лошадке резвой,
    200 на отборном жеребенке.
    Стал он посреди поляны,
    в середине хоровода,
    Кюлликки хватает в сани,
    увлекает в расписные,
    205 садит девушку на шкуры,
    юную — на дно кошевки.
    Жеребца кнутом ударил,
    плеткою хлестнул ременной.
    В путь пустился, покатился,
    210 девушкам сказал, отъехав:
    «Никогда о том, девицы,
    никому не говорите,
    что я к вам сюда являлся,
    что я девушку похитил!
    215 Если ж кто наказ нарушит,
    будет худо вам, девицы:
    женихов на смерть отправлю,
    на войну пошлю заклятьем,
    не увидите их больше,
    220 не услышите вовеки
    на прогонах деревенских,
    на лесных полянах здешних».
    Кюлликки, бедняжка, просит,
    умоляет дева Сари:
    225 «Выпусти меня отсюда,
    отпусти дитя на волю,
    я домой хочу вернуться,
    к матушке своей скорбящей.
    Если ж ты меня не пустишь,
    230 мне домой не дашь вернуться,
    пять моих родимых братьев,
    семь сынов родного дяди
    сыщут по следам зайчишку,
    защитить сумеют деву».
    235 Он не выпустил девицу.
    Дева тихо разрыдалась,
    молвила слова такие:
    «Ах, зачем же я рождалась!
    Зря рождалась, подрастала,
    240 зря жила на свете, дева,
    коль никчемному досталась,
    к никудышному попала,
    угодила к забияке,
    вечно рвущемуся в драки».
    245 Тут беспечный Лемминкяйнен,
    Кавкомьели так промолвил:
    «Кюлликки, моя голубка,
    ягодка моя лесная,
    не тужи, цветок, напрасно,
    250 я тебя лелеять буду:
    за столом держать в объятьях,
    на руках носить повсюду,
    если встану, встанешь рядом,
    если лягу, рядом ляжешь.
    255 Ты о чем, скажи, горюешь,
    от каких забот вздыхаешь,
    не о том ли ты печешься,
    не о том ли ты вздыхаешь,
    что ни хлеба, ни скотины,
    260 ни припасов нет в хозяйстве?
    Не тужи, цветок, напрасно,
    у меня скотины вдоволь,
    много живности удойной:
    есть Морошка на болоте,
    265 Земляничка на пригорке,
    на бору мычит Брусничка.
    Их совсем кормить не надо,
    обихаживать и холить,
    вечером встречать из леса,
    270 по утрам пускать на выгон,
    нет заботы ни о сене,
    ни о соли, ни о пойле.
    Иль о том твои печали,
    иль о том твои заботы,
    275 что мой род не именитый,
    что мой дом совсем не знатный?
    Пусть мой род не именитый,
    пусть мой дом пока не знатный —
    огневой клинок имею,
    280 жало, сыплющее искры.
    Именит клинок роднею,
    знаменит происхожденьем:
    он самим отточен Хийси,
    высветлен богами в небе.
    285 Им свое прославлю племя,
    сделаю свой род великим
    огневым клинком каленым,
    искры сыплющим железом».
    Тяжело вздохнула дева,
    290 так в ответ ему сказала:
    «Ой ты, Ахти, отпрыск Лемпи,
    коль меня ты в жены хочешь,
    в вековечные супруги,
    курочкой себе под мышку,
    295 поклянись мне страшной клятвой
    не ходить в поход военный,
    даже золота возжаждав,
    серебра нажить желая!»
    Тут беспечный Лемминкяйнен
    300 говорит слова такие:
    «Поклянусь я страшной клятвой
    не ходить в поход военный,
    даже золота возжаждав,
    серебра нажить желая!
    305 Дай и ты свою мне клятву
    на село не бегать тайно,
    даже вздумав веселиться,
    в хороводах развлекаться!»
    Так они скрепили клятву,
    310 принесли обет суровый
    перед Богом милосердным,
    перед Ликом всемогущим:
    Ахти — не ходить в походы,
    Кюлликки — в село не бегать.
    315 Тут беспечный Лемминкяйнен
    резвого ударил вицей,
    жеребца хлестнул вожжами,
    сам сказал слова такие:
    «До свиданья, нивы Сари,
    320 корни елей, пней смолистых,
    все места, где летом бегал,
    где ходил зимой морозной,
    по ночам искал защиты,
    укрывался в непогоду,
    325 где за курочкой гонялся,
    уточкой своей прекрасной!»
    Едут, катят потихоньку,
    вот и домик замаячил.
    Дева так ему сказала,
    330 так сказала, так спросила:
    «Вдалеке изба маячит,
    нищенская развалюха.
    Это чья ж изба такая,
    кто ее хозяин жалкий?»
    335 Тут беспечный Лемминкяйнен
    молвил слово, так ответил:
    «Не печалься ты о доме,
    не вздыхай ты о хоромах,
    избы новые поставим,
    340 возведем дома получше,
    срубим из кондо́вых[84] бревен,
    из кряжей поставим крепких».
    Вот беспечный Лемминкяйнен
    вскоре в дом к себе приехал,
    345 к матушке своей родимой,
    к той родительнице старой.
    Мать такое слово молвит,
    слово молвит, изрекает:
    «Долго ж ты, сынок, скитался,
    350 на чужбине обретался».
    Тут беспечный Лемминкяйнен
    так сказал, такое молвил:
    «Осмеять хотел я женщин,
    отомстить решил святошам
    355 за издевки, за насмешки,
    за обиды, униженья —
    лучшую из них я выбрал,
    в сани усадил на шкуры,
    на удобное сиденье
    360 под свою медвежью полость.
    Так я отплатил девицам,
    женщинам — за их насмешки.
    Ой ты, мать моя родная,
    милая моя пестунья,
    365 я достал, за чем поехал,
    что просил, того добился.
    Постели ты нам перины,
    взбей пуховые подушки,
    отдохнуть в родимом доме,
    370 с молодой поспать девицей».
    Отвечает мать на это,
    произносит речь такую:
    «Слава Господу на небе,
    Вышнему — благодаренье,
    375 что послал он мне невестку,
    дал помощницу по дому,
    превосходную ткачиху,
    добросовестную пряху,
    разворотливую прачку,
    380 дал белильщицу полотен!
    Будь и ты судьбой доволен —
    славная тебе досталась,
    славную послал Создатель,
    славную дал Бог всевышний.
    385 Пуночка чиста средь снега,
    но твоя невеста чище,
    пена волн бела на море,
    но твоя белей невеста,
    уточка стройна на волнах,
    390 но твоя жена стройнее,
    звездочка ярка на небе,
    ярче звездочка, что рядом.
    Настели полы просторней,
    проруби пошире окна,
    395 новые воздвигни стены,
    новый дом поставь добротный,
    сделай новые пороги,
    двери новые — к порогам,
    ты ведь выбрал молодую,
    400 присмотрел себе красотку,
    самого себя получше,
    познатней себя сосватал».

    Песнь двенадцатая



    Кюлликки забывает свою клятву и отправляется на игрища деревенских девушек, чем очень сильно рассердила Лемминкяйнена. Он решил тут же бросить жену и пойти сватать деву Похьи, стихи 1-128. — Мать пытается воспрепятствовать отъезду сына, предупреждает его, что он найдет там погибель. Расчесав свои волосы, Лемминкяйнен с вызовом бросает гребень, заявив, что как только его ранят, начнет кровоточить и гребень, с. 129–212. — Лемминкяйнен принимает обереги, отправляется в путь и, прибыв в Похьелу, заколдовывает своими заклинаниями всех мужчин в доме Похьелы, кроме одного дрянного пастуха, с. 213–504.

    Беззаботный Лемминкяйнен,
    сам красавец Кавкомьели,
    потихоньку поживает
    с молодой своей супругой.
    5 Не спешит в походы Ахти,
    Кюлликки в село не ходит.
    Вот однажды днем прекрасным,
    как-то утром на рассвете
    беззаботный Лемминкяйнен
    10 к нерестилищам поехал.
    К вечеру он не вернулся,
    к ночи в дом не возвратился.
    Кюлликки спешит в деревню,
    в хоровод идет девичий.
    15 Кто о том расскажет мужу,
    кто о том нашепчет Ахти?
    Айникки[85], сестрица Ахти,
    обо всем ему сказала,
    понасплетничала брату:
    20 «Дорогой мой братец Ахти,
    Кюлликки была в деревне,
    у чужих была калиток,
    в играх девичьих резвилась,
    в хороводах веселилась».
    25 Юный Ахти, славный Ахти,
    беззаботный Лемминкяйнен
    рассердился, обозлился,
    затаил надолго злобу,
    говорит слова такие:
    30 «Ой ты, мать моя родная,
    постирала бы рубашку
    мне в змеином черном яде,
    просушила бы скорее,
    чтоб отправиться мне в битву
    35 к Похьелы кострам походным,
    на войну с сынами Лаппи.
    Кюлликки была в деревне,
    у чужих была калиток,
    в играх девушек резвилась,
    40 в хороводах веселилась!»
    Кюлликки тогда сказала,
    так промолвить поспешила:
    «Ой ты, Ахти, мой любимый,
    не ходил бы ты в сраженья!
    45 Сон зловещий мне приснился,
    лишь заснуть успела крепко:
    полыхнул огонь из горна,
    ярким пламенем взметнулся —
    то под окнами промчится,
    50 пронесется возле стенки,
    то ворвется вихрем в избу,
    заклокочет водопадом,
    к потолку рванется с пола,
    от окна к окну промчится».
    55 Тут беспечный Лемминкяйнен
    сам сказал слова такие:
    «Бабьим снам не доверяю
    так же, как и женским клятвам.
    Ой ты, матушка родная,
    60 принеси мои доспехи,
    боевые дай одежды!
    Мной желанье овладело
    вновь пригубить пиво битвы,
    мед сражения отведать!»
    65 Мать на это отвечала:
    «Ой ты, Ахти, мой сыночек,
    не ходил бы ты в сраженье,
    есть у нас и дома пиво
    в небольшой ольховой бочке,
    70 за дубовою затычкой.
    Подносить тебе я стану,
    пей хоть целый день до ночи!»
    Так ответил Лемминкяйнен:
    «Не хочу домашней браги,
    75 лучше пить речную воду
    с лопасти весла смолистой —
    та вода намного слаще,
    чем домашние напитки.
    Принеси мои доспехи,
    80 боевые дай одежды!
    Я пойду к жилищам Похьи,
    на поля сражений в Лаппи,
    чтобы золотом разжиться,
    серебром обогатиться».
    85 Мать на это отвечала:
    «Ой ты, Ахти, мой сыночек,
    золота довольно в доме,
    много серебра в амбаре.
    Только днем вчерашним, в полдень,
    90 на рассвете, ранним утром
    раб пахал гадючью ниву,
    клин распахивал змеиный,
    сошником шкатулку поднял,
    выпахал ларец с деньгами,
    95 спрятаны в нем были сотни,
    тысячи на дне лежали.
    Отнесла в амбар шкатулку,
    подняла ларец на полку».
    Так ответил Лемминкяйнен:
    100 «Что мне нажитое в доме.
    Вот в бою добуду марку[86] —
    мне она милее будет,
    чем все золото в амбаре,
    что сохой добыто в поле.
    105 Принеси мои доспехи,
    боевые дай одежды,
    в Похью на войну отправлюсь,
    в бой вступлю с сынами Лаппи.
    Мной желанье овладело,
    110 мне на ум явилась дума,
    сам хочу услышать въяви,
    увидать хочу воочью,
    впрямь ли Похьелы невеста,
    дева Пиментолы темной,
    115 женихов всех отвергает,
    даже молодцев хороших».
    Мать на это отвечала:
    «Ой ты, Ахти, мой сыночек,
    Кюлликки — твоя супруга.
    120 Нет жены своей превыше,
    ведь нелепо — две супруги
    на одной постели мужа».
    Так промолвил Лемминкяйнен:
    «Кюлликки моя — гулена,
    125 пусть побегает по играм,
    пусть поспит в избушке каждой,
    пусть в кругу девиц резвится,
    в хороводах веселится!»
    Не пускает мать сыночка,
    130 старая предупреждает:
    «Только все же, сын родимый,
    не ходи к жилищам Похьи
    без познаний, без науки,
    без волшебного искусства,
    135 не ходи к кострам далеким,
    на поля сражений в Лаппи.
    Заклянет тебя лапландец,
    заколдует Турьалайнен,
    по уши загонит в пепел,
    140 в угли жгучие — по локти,
    пальцами — в горячий пепел,
    в раскаленные каменья».
    Так ответил Лемминкяйнен:
    «Ведь меня уж заклинали
    145 эти змеи-ворожеи,
    три лапландца заклинали
    ночью летнею одною,
    волхвовали возле камня,
    без одежд, без опоясок,
    150 даже без единой нитки.
    Лишь того они добились,
    жалкие, лишь тем разжились,
    что топор срубает с камня,
    что сверло берет с утеса,
    155 чурка с наледи сдирает,
    смерть берет в пустом жилище.
    Погубить меня сулили,
    только вышло все иначе.
    Повалить меня хотели,
    160 уложить меня грозились,
    бросить мостиком в трясину,
    погрузить настилом в лужу,
    подбородком — в ил паршивый,
    бородой — в места худые.
    165 Только я не из трусливых,
    я не очень растерялся,
    сам я стал певцом заклятий,
    прорицателем могучим.
    Сам загнал тех чародеев,
    170 тех стрелков с волшебным луком,
    тех волхвов с ножом железным,
    колдунов со сталью острой
    в страшные пороги Туони,
    в глубину пучины грозной,
    175 в водопад высокий самый,
    в бездну жуткой водоверти.
    Там пускай теперь подремлют,
    там пускай поспят злодеи,
    не взойдут покуда травы
    180 сквозь их головы и шлемы,
    не прорежутся сквозь плечи,
    не пробьются сквозь лопатки
    почивающих злодеев,
    крепко спящих чародеев».
    185 Все же мать не отпускает
    Лемминкяйнена на битву,
    не пускает мать сыночка,
    не пускает и супруга:
    «Не ходи, не отправляйся
    190 в ту холодную деревню,
    в темное селенье Похьи!
    Там таится смерть героя,
    гибель мужа поджидает,
    Лемминкяйнена кончина.
    195 Хоть сто раз ты мне расскажешь,
    все равно я не поверю,
    будто стал ты чародеем,
    Похьелы мужей сильнее, —
    языка не знаешь Турьи,
    200 не владеешь речью Лаппи!»
    Беззаботный Лемминкяйнен,
    сам прекрасный Кавкомьели,
    расчесал свой волос гребнем,
    кудри щеткою разгладил,
    205 на стене повесил гребень,
    на столбе у печки — щетку,
    вымолвил слова такие,
    произнес он речь такую:
    «Знайте: гибнет Лемминкяйнен,
    210 терпит бедствие, несчастный,
    коль руда идет из гребня,
    коль струится кровь из щетки!»
    В путь пустился Лемминкяйнен,
    к темной Похьеле поехал,
    215 пренебрег советом добрым,
    материнским запрещеньем.
    Снарядился, облачился,
    натянул железный панцирь,
    застегнул стальной свой пояс,
    220 сам сказал слова такие:
    «Муж в броне́[87] всегда сильнее,
    в панцире железном крепче,
    в обручах стальных[88] отважней
    средь волшебников презренных:
    225 самых слабых не боится,
    не страшится самых сильных».
    Меч свой верный он хватает,
    свой клинок берет каленый,
    что отточен в царстве Хийси,
    230 что богами отшлифован,
    заложил клинок свой в ножны,
    к поясу чехол повесил.
    Где взял о́береги[89] Ахти?
    Где защитой заручился?
    235 Там взял оберег свой малый,
    там защитой заручился,
    встав под матицей у двери,
    косяков родных коснувшись,
    постояв в прогоне скотном,
    240 у калитки самой дальней.
    Здесь герой предохранился
    против женских чар зловредных.
    Обереги те пустые —
    ненадежная защита.
    245 Обереги взял вторые —
    от мужской зловещей силы —
    у развилки двух тропинок,
    на огромном синем камне,
    на болотине зыбучей,
    250 в роднике, покрытом рябью,
    в грозном бурном водопаде,
    в мощной водной круговерти.
    Тут беспечный Лемминкяйнен
    слово молвит, изрекает:
    255 «Из земли, герои, встаньте,
    духи древние с мечами,
    из ключей — мужи с клинками,
    с луками из рек явитесь.
    Лес, воспрянь с лесным народом,
    260 бор могучий — с грозной ратью,
    дух горы — с надежным войском,
    с чудищами — водный хийси,
    с воинством — воды хозяйка,
    старец вод — с чудесной силой,
    265 из ложбин явитесь девы,
    юные в тончайших платьях,
    поскорей на помощь мужу,
    знаменитому герою,
    чтоб его не брали стрелы,
    270 колдунов ножи стальные,
    острое волхвов железо,
    стрелы лучников зловредных!
    Если ж этого все мало,
    Я другое помню средство:
    275 вознесу молитвы к выси,
    помолюсь я богу Укко,
    что по небу водит тучи,
    управляет облаками.
    Ой ты, бог верховный Укко,
    280 древний наш отец небесный,
    ты, вещающий сквозь тучи,
    сквозь воздушные пространства,
    принеси мне меч каленый,
    в ножнах огненных, надежный,
    285 разнесу им все помехи,
    уничтожу все препоны,
    изрублю земных злодеев,
    покараю водных духов,
    спереди свой путь расчищу,
    290 сзади отведу опасность,
    защищу себя я сверху,
    заслоню с боков обоих,
    стрелы колдунов отрину,
    острое волхвов железо,
    295 колдунов ножи стальные,
    все мечи мужей поганых!»
    Беззаботный Лемминкяйнен,
    сам красавец Кавкомьели,
    свистом вызвал жеребенка,
    300 златогривого — из лога,
    жеребенка впряг в повозку,
    рыжего завел в оглобли,
    сам в санях своих уселся,
    примостился сам в кошевке,
    305 вицей[90] резвого ударил,
    щелкнул плеткой узловатой[91].
    Конь несется — путь короче,
    сани мчатся — цель все ближе,
    золотом звенит дорога,
    310 серебром — песок прибрежный!
    Едет день, второй несется,
    мчится вот уже и третий,
    лишь на третий день поездки
    встретилась в пути деревня.
    315 Тут беспечный Лемминкяйнен
    заспешил, быстрей поехал,
    едет крайнею дорогой,
    держит путь к избушке крайней.
    Спрашивает за порогом,
    320 молвит, стоя у навеса:
    «Есть ли тот в жилище этом,
    кто б мою супо́нь[92] расслабил,
    опустил мои оглобли,
    снял дугу с моих оглобель?»
    325 Молвил на полу ребенок,
    известил малыш с приступка:
    «Нет того в жилище этом,
    кто б супонь твою расслабил,
    опустил твои оглобли,
    330 снял дугу с твоих оглобель».
    Не горюет Лемминкяйнен,
    резвого ударил вицей,
    плеткою хлестнул жемчужной,
    едет дальше, поспешает,
    335 среднею спешит дорогой,
    держит путь к избушке средней.
    Спрашивает за порогом,
    молвит, стоя у навеса:
    «Есть ли тот в жилище этом,
    340 кто мои бы принял во́жжи[93],
    кто б супонь мою расслабил,
    снял гужи́[94] с моих оглобель?»
    Говорит с печи старуха,
    лгунья старая — с лежанки:
    345 «Есть, конечно, в этом доме,
    кто твои отвяжет вожжи,
    кто твою супонь распустит,
    кто оглобли наземь сбросит.
    Есть мужей таких десяток,
    350 даже сотня наберется,
    кто тебе подвоз устроит,
    выдаст лошадь ездовую,
    жалкого, домой доставит,
    гнусного — в твои владенья,
    355 на отцовские сиденья,
    материнские дорожки,
    к собственным воротам брата,
    на концы мостков сестрицы,
    до того, как день угаснет,
    360 до того, как солнце сядет!»
    Не горюет Лемминкяйнен,
    говорит слова такие:
    «Застрелить бы мне старуху,
    погубить стрелой каленой!»
    365 Погоняет лошадь дальше,
    едет с шумом, поспешает,
    едет верхнею дорогой,
    едет в верхнюю избушку.
    Вот беспечный Лемминкяйнен,
    370 подъезжая ближе к дому,
    вымолвил слова такие,
    произнес такие речи:
    «Хийси! Пасть заткни собаке,
    челюсти захлопни псине.
    375 Лемпо, сунь затычку в глотку,
    в зубы клин забей надежный,
    чтоб не тявкнула собака,
    прежде чем пройду я мимо».
    Прошагал во двор неслышно,
    380 по земле кнутом ударил,
    от кнута туман поднялся,
    мужичок возник в тумане.
    Хомуты он рассупонил,
    сбросил на землю оглобли.
    385 Тут беспечный Лемминкяйнен
    стал прислушиваться чутко,
    незамеченным пробравшись,
    притаившись неприметным.
    Услыхал из дома песни,
    390 через мох в стене — сказанья,
    сквозь стену игру услышал,
    голоса певцов — сквозь ставни.
    Заглянул тихонько в избу,
    посмотрел тайком в окошко —
    395 колдунов в избе бессчетно,
    заклинателей — на скамьях,
    у простенков — музыкантов,
    знахарей — у самой двери,
    ведунов — вдоль задней стенки,
    400 подпевал — в закуте темном:
    распевали песни Лаппи,
    пели заклинанья Хийси.
    Тут беспечный Лемминкяйнен
    поспешил преобразиться,
    405 изменил свое обличье,
    в дом вошел сквозь щели сруба,
    внутрь проник сквозь самый угол,
    сам сказал слова такие:
    «Песнь прекрасна окончаньем,
    410 речи краткостью красивы,
    песнь неначатая лучше,
    чем неконченая песня».
    Тут сама хозяйка Похьи,
    что как раз топталась в доме,
    415 средь избы переминалась,
    слово молвила, сказала:
    «Ведь была у нас собака,
    был брехун под цвет железа,
    мясо жрущий, кость грызущий,
    420 кровь из свежей раны пьющий.
    Что за муж ты и откуда,
    из каких героев будешь,
    как проник ты к нам в жилище,
    как прошел сюда сквозь стену,
    425 коль и пес тебя не слышал,
    не учуяла собака?»
    Отвечает Лемминкяйнен:
    «Разве б я сюда явился
    без умения, без знанья,
    430 без могущества, без силы,
    без волшебных чар отцовских,
    без родительской опеки,
    чтобы псы меня сожрали,
    чтоб собаки разорвали.
    435 В детстве мать меня купала,
    маленьким еще ребенком,
    трижды мыла ночью летней,
    девять раз — осенней ночью,
    чтобы стал я чародеем,
    440 стал кудесником известным.
    Сделала певцом для дома,
    знахарем для всей деревни».
    Беззаботный Лемминкяйнен,
    сам красавец Кавкомьели,
    445 обернулся чародеем,
    заклинателем искусным —
    полы шубы полыхали,
    очи пламя извергали,
    пел когда свои заклятья,
    450 заклинанья — Лемминкяйнен.
    Рунопевцев самых лучших
    сделал худшими певцами,
    в рот набил камней заклятьем,
    в глотку навалил каменьев
    455 самым лучшим чародеям,
    самым славным рунопевцам.
    Разогнал мужей несчастных,
    раскидал своею песней
    по бесплодным нивам дальним,
    460 по непаханым полянам,
    по лесным безрыбным ламбам,
    где не водится и окунь,
    в водопад свирепый Рутьи[95],
    в струи огненной пучины,
    465 сделал в речке бурунами,
    в водопаде — валунами,
    пусть огнем они сгорают,
    искрами пускай взлетают.
    Так беспечный Лемминкяйнен
    470 заклинал мужей с мечами,
    тех героев при оружье,
    молодых заклял и старых,
    поборол мужей матерых —
    одного лишь так оставил,
    475 пастуха забыл дрянного,
    старика того слепого.
    Тут пастух в шапчонке мокрой
    вымолвил слова такие:
    «Сын беспечный старца Лемпи,
    480 юных ты заклял и старых,
    поборол мужей матерых,
    почему меня оставил?»
    Так ответил Лемминкяйнен:
    «Потому тебя оставил,
    485 что и с виду ты противный,
    хоть тебя я и не трогал.
    Ты еще юнцом незрелым,
    ты еще подпаском подлым
    дочку матери испортил,
    490 осрамил сестру родную,
    даже кобылиц бесчестил,
    стригунков совсем уж юных,
    загонял кобыл в болото,
    брал в вонючей скользкой жиже».
    495 Тут пастух в шапчонке мокрой
    рассердился, обозлился,
    из избы за двери вышел,
    через двор пошел на поле,
    побежал к потоку Туони,
    500 к падунам реки священной,
    поджидать стал Кавкомьели,
    караулить сына Лемпи,
    как отправится из Похьи,
    как домой к себе поедет.

    Песнь тринадцатая



    Лемминкяйнен просит хозяйку Похьелы выдать за него свою дочь. Та дает ему первое трудное задание: загнать и изловить лося Хийси, стихи 1-30. — Горделиво бахвалясь, Лемминкяйнен отправляется на лыжах загонять лося, но вскоре, к своему огорчению, понимает, что лося Хийси одним хвастовством не добудешь, с. 31–270.

    Тут беспечный Лемминкяйнен
    молвил Похьелы хозяйке:
    «Выдай, старая, девицу,
    приведи свою мне дочку,
    5 ту, что лучше всех красавиц,
    выше всех в кругу девичьем!»
    Только Похьелы хозяйка
    так в ответ ему сказала:
    «Никакой не выдам дочки,
    10 никакой не дам девицы,
    и ни лучшей, и ни худшей,
    ни высокой, и ни низкой.
    У тебя ведь есть супруга,
    прежде взятая хозяйка».
    15 Так ответил Лемминкяйнен:
    «Кюлликки на цепь в деревне
    посажу к чужим порогам,
    прикую к чужим воротам,
    здесь возьму жену получше.
    20 Приведи ж скорее дочку,
    всех красивее девицу,
    длиннокосых всех пригожей!»
    Говорит хозяйка Похьи:
    «Дочку я свою не выдам
    25 за ничтожного мужчину,
    за негодного героя.
    Лишь тогда проси девицу,
    лишь тогда цветочек сватай,
    как догонишь лося Хийси[96]
    30 на полях далеких Хийси».
    Тут беспечный Лемминкяйнен
    насадил на древко пику,
    тетиву напряг на луке,
    наготовил стрел каленых,
    35 сам сказал слова такие:
    «Насадил на древко пику,
    тетиву напряг на луке,
    наготовил стрел каленых,
    нет лишь лю́лю[97] для скольженья,
    40 для отталкиванья — ка́лху[98]».
    Тут беспечный Лемминкяйнен
    поразмыслил, пораздумал:
    «Где бы раздобыть мне лыжи,
    разыскать хотя б дрянные? "
    45 Вот пришел он к дому Кавппи[99],
    в кузню к Люликки[100] приехал:
    «Ой ты, мудрый житель Вуойо[101],
    ты, красивый житель Лаппи!
    Добрые мне сделай лыжи,
    50 выстругай красиво калху,
    чтоб я лося смог настигнуть
    на полях далеких Хийси! "
    Люликки ему ответил,
    Кавппи речь сказал такую:
    55 «Зря пойдешь ты, Лемминкяйнен,
    зря погонишься за лосем:
    чурку лишь возьмешь гнилую,
    да и ту — с трудом великим».
    Не тужит герой беспечный,
    60 говорит слова такие:
    «Сделай люлю для скольженья,
    для отталкиванья — калху!
    Лося загонять отправлюсь
    к рубежам далеким Хийси».
    65 Люликки, умелец лыжный,
    Кавппи, мастер делать калху,
    люлю мастерит всю осень,
    зиму калху ковыряет,
    целый день строгает палку,
    70 день второй — колечко ладит.
    Для скольженья сделал люлю,
    для отталкиванья — калху,
    изготовил мастер палки,
    насадил на палки кольца.
    75 Палка стоит шкурку выдры,
    шубку лисью — кольца  к палкам!
    Смазал мастер лыжи жиром,
    салом их натер оленьим,
    пораздумал, поразмыслил,
    80 сам сказал слова такие:
    «Есть ли в нашей молодежи,
    в подрастающем народе,
    кто сумеет встать на люлю,
    оттолкнуться сможет калху? "
    85 Лемминкяйнен так ответил,
    молвил парень краснощекий:
    «Есть средь нашей молодежи,
    в подрастающем народе,
    кто сумеет встать на люлю,
    90 оттолкнуться сможет калху».
    За спину колчан закинул,
    лук тугой за плечи бросил,
    палку ухватил проворно,
    заскользил на скользкой люлю,
    95 стал отталкиваться калху,
    произнес слова такие:
    «Нет нигде на божьем свете,
    ни под этим небосводом,
    ни в лесу — зверей подобных,
    100 бегунов четвероногих,
    чтоб их лыжи не настигли,
    не догнали эти калху,
    лыжи Калевы героев,
    Лемминкяйнена полозья».
    105 Хийси это услыхали,
    ю́тасы[102] про все узнали,
    стали хийси делать лося,
    ютасы творить оленя,
    голову из пня создали,
    110 из развилка ивы — рожки,
    пальцы ног — из лоз прибрежных,
    голени — из длинных кольев,
    сделали хребет из прясла[103],
    сухожилья — из соломы,
    115 из речных кувшинок — очи,
    из озерных лилий — уши,
    из коры еловой — шкуру,
    из стволов прогнивших — мясо.
    Наставляет лося Хийси,
    120 своего оленя учит:
    «Мчись вперед, созданье Хийси,
    убегай, олень прекрасный,
    на места своих отелов,
    на поля сынов лопарских.
    125 Семь потов сгони с погони,
    с Лемминкяйнена — побольше!»
    Вот помчался лось из Хийси,
    поскакал олень пятнистый,
    вдоль амбаров дальней Похьи,
    130 по земле сынов лопарских.
    Сбил ушат копытом в чуме,
    сшиб с огня котел кипящий,
    вывалял все мясо в пепле,
    выплеснул в очаг похлебку.
    135 Шум и гам кругом поднялся
    на земле сынов лопарских:
    принялись брехать собаки,
    дети Лаппи заревели,
    жены Лаппи рассмеялись,
    140 люди Лаппи зароптали.
    Там беспечный Лемминкяйнен
    продолжал за лосем гнаться
    по сухим местам, по топям,
    по открывшимся полянам.
    145 Из-под лыж летело пламя,
    дым из палок извергался,
    все же лося не увидел,
    не увидел, не услышал.
    По низинам мчал, по взгоркам,
    150 объезжал за морем земли,
    обошел все дебри Хийси,
    даже все угодья Калмы,
    мимо рта промчался Смерти,
    позади жилища Калмы.
    155 Смерть уже уста разверзла,
    Калма вытянула шею,
    чтоб схватить зубами мужа,
    проглотить живьем героя.
    Не смогла схватить героя,
    160 не успела, не сумела.
    Краешек один остался,
    уголок лесистой ко́рбы[104]
    на задворках дальних Похьи,
    на обширных землях Лаппи.
    165 Побежал и тот проверить,
    осмотреть закраек корбы.
    Лишь туда едва добрался,
    шум и гам услышал страшный
    в дальних Похьелы пределах,
    170 на земле сынов лопарских.
    Услыхал он лай собачий,
    услыхал он плач ребячий,
    услыхал он женский хохот,
    услыхал невнятный ропот.
    175 Беззаботный Лемминкяйнен
    лыжи вмиг туда направил,
    где собаки заливались
    на обширных землях Лаппи.
    Он сказал, туда явившись,
    180 так спросил, прибыв на место:
    «Почему хохочут жены,
    почему здесь плачут дети,
    почему стенают старцы,
    отчего собаки лают?»
    185 «Потому хохочут жены,
    потому здесь плачут дети,
    потому стенают старцы,
    оттого собаки лают:
    пробежал здесь лось из Хийси,
    190 проскакал здесь быстроногий,
    сбил ушат копытом в чуме,
    сшиб с огня котел кипящий,
    вылил варево на угли,
    выплеснул в очаг похлебку».
    195 Тут красавец краснощекий,
    беззаботный Лемминкяйнен,
    лыжею скользнул по снегу,
    словно быстрою гадюкой,
    полозом сосны болотной,
    200 как живучею змеею,
    сам сказал, скользя по снегу,
    молвил, палкою толкаясь:
    «Сколько есть мужей тут в Лаппи —
    всем нести со мной оленя,
    205 сколько есть тут женщин в Лаппи —
    мыть котлы для варки мяса,
    сколько есть детишек в Лаппи —
    собирать щепу для топки,
    сколько есть котлов здесь в Лаппи —
    210 все собрать для варки лося!»
    Поднатужился, напрягся,
    отпихнулся, оттолкнулся,
    первый раз ногою двинул, —
    взору стал недосягаем,
    215 он второй раз лыжей двинул —
    недоступным стал для слуха,
    в третий раз лишь оттолкнулся —
    сел на спину лося Хийси.
    Взял тяжелый кол кленовый,
    220 свил березовую вязку,
    лося привязал в загоне,
    за дубовою оградой:
    «Вот и стой тут, лось из Хийси,
    бей копытом в прочном стойле!»
    225 Стал поглаживать по шерсти,
    стал похлопывать по шкуре:
    «Отдохнуть бы здесь неплохо,
    полежать на мягкой шкуре
    вместе с девушкой красивой,
    230 с курочкой, еще растущей!»
    Тут взъярился лось из Хийси,
    стал лягаться, благородный,
    сам сказал слова такие:
    «Пусть тебе позволит Лемпо
    235 отдыхать на мягкой шкуре,
    с девушкой своей валяться!»
    Поднатужился, напрягся,
    разорвал тугую петлю,
    искорежил кол кленовый,
    240 разломал загон дубовый,
    вырвался олень на волю,
    побежал своей дорогой —
    по болотам, по полянам,
    в гору мчал по мелколесью,
    245 взору стал недосягаем,
    недоступным стал для слуха.
    Тут красавец краснощекий
    рассердился, обозлился,
    очень сильно прогневился,
    250 ринулся на лыжах следом.
    Только раз и оттолкнулся,
    люлю под ногой прогнулась,
    у проушины сломалась,
    лопнула под пяткой калху,
    255 отлетел конец от пики,
    палка лыжная сломалась.
    Убегает лось из Хийси,
    головы уже не видно.
    Тут беспечный Лемминкяйнен
    260 сник в печали, впал в унынье,
    посмотрел на снаряженье,
    сам сказал слова такие:
    «Пусть никто в теченье жизни,
    пусть никто из всех героев
    265 не бахвалится, охотясь,
    добывая лося Хийси,
    как бахвалился я, бедный.
    Я лишился лыж хороших,
    палку лучшую утратил,
    270 самый быстрый меткий дротик!»

    Песнь четырнадцатая



    С помощью обычных охотничьих заклинаний и уговоров Лемминкяйнен наконец добывает лося и отводит его в Похьелу, стихи 1-270. — В качестве второго трудного задания ему назначают обуздание огнедышащего мерина Хийси, которого он добывает и пригоняет в Похьелу, с. 271–372. — В качестве третьего задания он должен подстрелить лебедя в реке Туонеле. Лемминкяйнен приходит к реке Туони. Там его подстерегает презренный пастух, который убивает Лемминкяйнена и сбрасывает в пороги Туони. В довершение всего сын Туони разрубает тело убитого на куски, с. 373–460.

    Вот беспечный Лемминкяйнен
    думу думает, гадает,
    по какой тропе пуститься,
    по какой пойти дорожке:
    5 то ли бросить лося Хийси,
    побрести домой тихонько,
    то ли снова попытаться
    пробежать еще на лыжах
    к радости хозяйки леса,
    10 девам корбы на усладу?
    Молвил он слова такие,
    произнес такие речи:
    «Ой ты, Укко, бог верховный,
    старец наш, отец небесный!
    15 Сделай мне прямые лыжи,
    легкие сработай калху,
    чтоб я мог бежать по снегу
    через топи, через тверди,
    в земли Хийси мог добраться,
    20 пробежать борами Похьи,
    где дорожки лося Хийси,
    где сохатого тропинки!
    На просторы леса выйду,
    из людской избы — на волю,
    25 путь возьму на Тапиолу[105],
    мимо Тапио[106] избушек.
    Здравствуйте, холмы и горы,
    здравствуй, гулкий темный ельник,
    здравствуй, частый мой осинник,
    30 сам приветствующий, здравствуй!
    Распахнись, расщедрись, корба,
    раскошелься, Тапиола,
    проводи меня на остров,
    отведи меня на горку,
    35 где добыча притаилась,
    спряталась лесная живность!
    Нюрикки, сын Тапиолы,
    муж опрятный в красном шлеме,
    сделай зате́си[107] на соснах,
    40 крестики оставь на ва́рах[108],
    чтоб сумел я, бестолковый,
    здесь чужой, найти дорогу,
    в поисках даров таежных,
    в промыслах лесной добычи!
    45 Мьеликки[109], хозяйка леса,
    чистая, с красивым станом,
    золото пусти на волю,
    серебро — рассыпь по лесу,
    на ловца веди добычу,
    50 на охотника — удачу!
    Ключиками золотыми,
    что висят в кольце на бедрах,
    отвори амбары корбы,
    отопри кладовки леса
    55 в дни моей охоты славной,
    в пору промысла лесного!
    Если же сама не хочешь,
    то пошли своих работниц,
    повели своей прислуге,
    60 прикажи своим служанкам!
    Ну какая ж ты хозяйка,
    если в доме нет прислуги,
    нет хотя бы ста работниц,
    тысячи служанок шустрых,
    65 что пасут стада большие,
    обихаживают живность.
    Маленькая дева леса,
    медоустая красотка!
    Ты подуй в рожок медовый,
    70 в сладкозвучную свирельку,
    на ушко сыграй хозяйке,
    золотой лесной старушке,
    чтобы сразу услыхала,
    чтоб скорее с ложа встала,
    75 ведь она меня не слышит,
    в дреме сладкой пребывает,
    хоть давно молю усердно,
    сыплю золото заклятий».
    Только все же Лемминкяйнен
    80 остается без добычи.
    По болоту мчит, по суше,
    по лесам скользит дремучим,
    божьим угольным угорам,
    угольным полянам Хийси.
    85 День бежит, второй несется,
    вот на третий день к полудню
    на большую вышел гору,
    на утес взбежал огромный,
    глянул пристально на запад,
    90 за болотину — на север:
    избы Тапио маячат,
    блещут двери золотые
    с севера, из-за болота,
    из кустарника под варой.
    95 Вот беспечный Лемминкяйнен
    подошел к жилищу ближе,
    подбежал вплотную к дому,
    прямо к окнам Тапиолы,
    в избу заглянул, пригнувшись,
    100 посмотрел в окно шестое:
    там дарительницы жили,
    живности лесной хозяйки,
    в будничных своих одеждах,
    в замусоленных лохмотьях.
    105 Так промолвил Лемминкяйнен:
    «Почему, хозяйка леса,
    ходишь в будничных одеждах,
    в рваном рубище для риги?
    Отчего ты не умыта,
    110 почему ты неопрятна,
    выглядишь теперь так дурно,
    смотришься так некрасиво?
    Раньше здесь, в лесу бывая,
    я всегда три замка видел —
    115 замок был один из кости,
    два — из дерева, из камня.
    Шесть окошек золоченых
    было по углам тех замков.
    Заглянул в окно однажды,
    120 стоя под окошком замка:
    Тапио, хозяин дома,
    замка добрая хозяйка,
    Теллерво[110], их дочь-красотка,
    Тапиолы домочадцы
    125 золотом одежд блистали,
    серебром сверкали платьев.
    У самой лесной хозяйки,
    у владычицы таежной,
    руки — в золотых браслетах,
    130 в золотых колечках — пальцы,
    в золотых заколках — кудри,
    в прядках золотых — прическа,
    серьги золотые — в мочках,
    в скатном жемчуге — вся шея.
    135 Милая хозяйка леса,
    медоустая старушка!
    Обувь скинь, что для покоса,
    лапти сбрось, что для пожога,
    рубище сними для риги,
    140 повседневную рубаху.
    Нарядись в одежды счастья,
    облачись в наряд удачи
    в дни моей лесной охоты,
    в пору поиска добычи!
    145 Грустно мне всегда бывает,
    очень грустно и обидно
    оттого, что нет удачи,
    нет удачи, нет добычи.
    Хоть бы изредка давала,
    150 присылала мне добычу.
    Скучен вечер без веселья,
    без добычи день скучнее.
    Старец леса бородатый,
    в шапке хвойной, хвойной шубе!
    155 Приодень боры в полотна,
    чащи — в ткани дорогие,
    в синее сукно — осины,
    ольхи — в лучшие наряды.
    Серебра навесь на сосны,
    160 золота — на ветви елей,
    кондам дай на пояс меди,
    серебра — сосёнкам юным,
    золотых серег — березам,
    пням — бубенчиков звенящих.
    165 Сделай, как бывало прежде,
    в дни поры твоей чудесной,
    чтоб луной сверкали ели,
    чтоб сияли солнцем сосны,
    чтобы медом пахло в чаще,
    170 симой сладкой — в синих рощах,
    суслом — на краях опушек,
    у болот — топленым маслом!
    Милая девица леса,
    Туликки, дочь Тапиолы,
    175 живность выгони на склоны,
    на открытые поляны.
    Если дичь бежит лениво,
    семенит неторопливо,
    ты возьми в лесочке вицу,
    180 в корбе выломай березку,
    щекотни бока легонько,
    тронь под мышкою тихонько,
    чтоб скорее дичь бежала,
    чтоб проворнее скакала,
    185 чтобы шла навстречу мужу,
    выходила на тропинку!
    А когда навстречу выйдет,
    ты пошли ее по тропке,
    вытяни оградкой руки,
    190 вдоль тропы поставь ладони,
    чтобы дичь не увернулась,
    в сторону не ускользнула.
    Если дичь свернет с дорожки,
    если спрячется в сторонке,
    195 за уши поставь на тропку,
    за рога верни на стежку!
    Коль бревно лежит на тропке —
    отодвинь его в сторонку,
    преграждает путь валежник —
    200 разломай его на части!
    Если встретится ограда,
    повали ограду наземь
    на длину пяти пролетов,
    меж семью свали колами!
    205 Преградит река дорогу,
    в ручеек тропа упрется —
    протяни шелка мосточком,
    сукна красные — настилом.
    Перекинь их над проливом,
    210 над широкой водной гладью,
    поперек потока Похьи,
    через водопад бурлящий.
    Дома Тапио хозяин,
    дома Тапио хозяйка,
    215 старец с белой бородою,
    золотой король таежный,
    Мимеркки[111], хозяйка леса,
    раздающая добычу,
    в синей мантии старушка,
    220 дух болот в чулочках красных,
    золотом давай меняться,
    серебром давай считаться.
    Золоту всего лишь месяц,
    серебро вчера добыто,
    225 на войне богатство взято,
    в битве нажита добыча.
    В кошельке сотрутся деньги,
    очень быстро потемнеют,
    если золота не тратят,
    230 если серебром не платят!»
    Так беспечный Лемминкяйнен
    по лесам на лыжах бегал,
    песню спел у каждой чащи,
    три — под мышкой каждой корбы,
    235 умилил хозяйку леса,
    ублажил владыку бора,
    покорил служанок леса,
    юных Тапио красавиц.
    Вот они к нему пригнали
    240 лося Хийси из укрытья,
    из-за вары Тапиолы,
    из владений замка Хийси,
    вывели ловцу навстречу,
    заклинателю на тропку.
    245 Вот беспечный Лемминкяйнен
    ловко свой аркан кидает
    на лопатки лося Хийси,
    на загривок верблюжонка,
    чтобы сильно не брыкался,
    250 если спину станут гладить.
    Тут беспечный Лемминкяйнен
    вымолвил слова такие:
    «Царь земли, тайги хозяин,
    славный житель боровины,
    255 Мьеликки, хозяйка леса,
    ты, дарительница дичи,
    золотом я рассчитаюсь,
    серебром я расквитаюсь, —
    расстели свои полотна,
    260 подложи платок любимый
    под монеты золотые,
    под серебряные деньги,
    чтоб не падали на землю,
    чтоб в пыли не замарались».
    265 В Похьелу затем приходит,
    говорит слова такие:
    «Лося я нагнал на лыжах
    на поляне дальней Хийси.
    Ты отдай, хозяйка, дочку,
    270 выдай деву молодую!»
    Ловхи, Похьелы хозяйка,
    так на это отвечала:
    «Тут же выдам я девицу,
    милую свою дочурку,
    275 лишь ты мерина взнуздаешь,
    лишь возьмешь коня из Хийси,
    жеребенка с пенной мордой
    на краю поляны Хийси».
    Вот беспечный Лемминкяйнен
    280 взял поводья золотые,
    взял серебряную оброть,
    мерина искать пустился,
    светлогривого — по слуху
    на поляне дальней Хийси.
    285 Вот идет себе, шагает,
    ковыляет потихоньку
    на зеленую лужайку,
    на межу святого поля.
    Там выслеживает лошадь,
    290 там выслушивает сивку,
    подпоясанный уздечкой,
    конской сбруею увешан.
    Ищет день, второй уж ищет.
    Вот на третий день однажды
    295 на большую вышел гору,
    на скалу взошел крутую,
    повернул свой взор к востоку,
    бросил взгляд пониже солнца,
    лошадь на песке приметил,
    300 светлогривую — меж елей,
    пламенем пылала челка,
    дым густой валил из гривы.
    Так промолвил Лемминкяйнен:
    «Ой ты, Укко, бог верховный,
    305 ты небесных туч хозяин,
    белых облаков властитель!
    Твердь небесную разверзни,
    в воздухе пробей прорехи,
    сыпани железным градом,
    310 льдинок набросай морозных
    доброй лошади на гриву,
    на спину коню из Хийси!»
    Укко, сам творец верховный,
    белых облаков властитель,
    315 разорвал на части воздух,
    небо — на две половины,
    льда насыпал, стужи бросил,
    град швырнул с небес железный,
    конской головы чуть меньше,
    320 человеческой — чуть больше,
    доброй лошади на гриву,
    на спину коню из Хийси.
    Тут беспечный Лемминкяйнен
    подошел к коню поближе,
    325 разглядеть решил получше,
    сам сказал слова такие:
    «Хийтолы жеребчик славный,
    горный конь с губою пенной,
    с головою золотою,
    330 сунь серебряную морду
    в золотые колокольца,
    под серебряные звоны!
    Обойдусь с тобой не грубо,
    буду погонять не быстро,
    335 я поеду недалеко,
    проскачу совсем немного,
    прямо к Похьелы жилищам,
    ко двору суровой тещи.
    Если плеткой и ударю,
    340 стегану легонько вицей —
    шелковым платком приглажу,
    мягкой оботру суконкой».
    Рыжая лошадка Хийси,
    жеребенок пенногубый,
    345 вставил морду золотую,
    лоб серебряный просунул
    в золотые колокольца,
    под серебряные звоны.
    Так беспечный Лемминкяйнен
    350 мерина взнуздал большого,
    золотцу надел уздечку,
    серебру накинул о́броть[112],
    сам вскочил коню на спину,
    лошади на круп уселся.
    355 Розгой резвую ударил,
    вытянул хлыстом из ивы,
    лишь чуть-чуть пути проехал
    по вершине голой сопки,
    съехал к северному склону
    360 серебристой снежной вары,
    прискакал к жилищам Похьи,
    в избу со двора ввалился,
    говорит, войдя в жилище,
    молвит, в Похьелу явившись:
    365 «Мерина взнуздал большого,
    жеребца лихого Хийси,
    на лужайке травянистой,
    на меже святого поля,
    изловил я лося Хийси
    370 на полянах дальних Хийси.
    Ты отдай, хозяйка, дочку,
    выдай деву молодую!»
    Ловхи, Похьелы хозяйка,
    так в ответ ему сказала:
    375 «Лишь тогда отдам я дочку,
    выдам деву молодую,
    как в реке подстрелишь птицу,
    лебедь юную — в стремнине,
    в Туонеле, в потоке черном,
    380 в омуте реки священной,
    выстрелив лишь раз из лука,
    лишь одну стрелу затратив!»
    Снарядился Лемминкяйнен,
    сам красавец Кавкомьели,
    385 клики лебедей послушать,
    посмотреть на длинношеих
    в Туонеле, в потоке черном,
    в устье Маналы глубокой.
    Быстрым шагом поспешает,
    390 пробирается проворно
    к Туонеле, реке священной,
    к нижнему теченью Маны,
    с добрым луком за спиною,
    с полной сумкой стрел каленых.
    395 Там пастух в шапчонке мокрой,
    Похьелы старик незрячий,
    притаился возле Туони,
    около реки священной,
    вертит головою, смотрит,
    400 Кавкомьели поджидает.
    Вот однажды днем прекрасным
    Лемминкяйнена увидел,
    приближавшегося быстро
    к Туонеле, реке священной,
    405 прямо к лютому порогу,
    к той бушующей стремнине.
    Из воды гадюку вынул,
    ядовитую тростинку[113],
    прострелил тростинкой сердце,
    410 Лемминкяйненову печень,
    через левую подмышку,
    правое плечо героя.
    Тут беспечный Лемминкяйнен
    боли страшные почуял,
    415 так сказал он, так промолвил:
    «Поступил я неразумно,
    что спросить забыл, разведать
    у родительницы милой
    слова два хотя бы важных,
    420 слова три, от силы, нужных,
    как мне быть и что мне делать
    в смертный час, годину злую,
    как лечить укус гадюки,
    раны от закрытой дудки.
    425 Ой ты, мать моя родная,
    вынесшая мук немало,
    если б ведала и знала,
    где теперь твой сын несчастный,
    прилетела бы, примчалась,
    430 поспешила бы на помощь,
    сына милого спасла бы,
    увела с дороги смерти,
    юному не дав погибнуть,
    сильному уснуть навеки».
    435 Похьелы старик незрячий,
    тот пастух в шапчонке мокрой,
    Лемминкяйнена бросает,
    сына Калевы толкает
    в темные потоки Туони,
    440 в круговерть стремнины страшной.
    Так и сгинул Лемминкяйнен,
    колотясь в камнях, умчался
    в быстрине мелькнув, унесся
    к Туонелы жилищам мрачным.
    445 Кровожадный парень Туони
    там мечом ударил мужа,
    разрубил на части тело.
    Лишь одним ударом сильным
    разрубил на пять кусочков,
    450 распластал на целых восемь,
    выбросил в пучину Туони,
    в глуби Маналы широкой:
    «Здесь тебе лежать до веку,
    с луком, стрелами своими,
    455 лебедей стрелять в потоке,
    водных птиц на быстрых струях!»
    Так скончался Лемминкяйнен,
    сгинул сватальщик упрямый,
    в Туонеле нашел могилу,
    460 в устье Маналы — кончину.

    Песнь пятнадцатая



    Вот однажды из оставленного Лемминкяйненом гребня начинает капать кровь, и мать сразу догадывается, что ее сын убит. Она спешит в Похьелу и спрашивает у хозяйки Похьелы, куда она спровадила ее сына, стихи 1-62. — Хозяйка Похьелы сначала упирается, но в конце концов признается, куда она послала Лемминкяйнена. Солнце сообщает матери, где он погиб, с. 63–194. — Мать отправляется к порогу на реке Туони, прочесывает длинными граблями воду, пока не выгребает все кусочки, и заново складывает из них сына. С помощью заклинаний и мазей она возвращает Лемминкяйнену прежний облик, с. 195–554. — Придя в себя, Лемминкяйнен рассказывает, как его убили на реке Туони, и отправляется с матерью домой, с. 555–650.

    Мать родная Кавкомьели
    думу думает, гадает:
    «Где же сын мой, Лемминкяйнен,
    Кавко мой куда девался,
    5 почему не возвратился
    из своих скитаний дальних?»
    Мать не знает, горемыка,
    выносившая сыночка,
    где ее дитя родное,
    10 где скитается, кровинка,
    по сосновым ли пригоркам,
    по угорам вересковым,
    по волнам ли в море бурном,
    по широкому простору,
    15 на войне ли он жестокой,
    в том сражении великом,
    где бредут в крови по голень,
    по колено тонут — в красной.
    Кюлликки, супруга Кавко,
    20 мечется, снует по дому,
    по жилищу Кавкомьели,
    Лемминкяйнена усадьбе.
    Смотрит вечером на щетку,
    поутру глядит на гребень.
    25 Вот в один из дней прекрасных,
    спозаранок как-то утром,
    кровь из щетки показалась,
    потекла руда́[114] из гребня.
    Тут красавица супруга
    30 слово молвила, сказала:
    «Вот уже пропал мой милый,
    сгинул Кавко мой прекрасный
    на путях глухих, пустынных,
    на неведомых дорогах —
    35 кровь из щетки показалась,
    потекла руда из гребня!»
    Мать родная Кавкомьели
    уж сама на гребень смотрит,
    разревелась, разрыдалась:
    40 «Горе, горе мне, бедняжке,
    беззащитной, безутешной:
    мой сынок, дитя родное,
    мальчик милый, сиротинка,
    знать, в беду попал большую,
    45 знать, совсем уж пропадает,
    погибает Лемминкяйнен —
    кровь из щетки показалась,
    потекла руда из гребня!»
    Подхватив подолы платья,
    50 полы подобрав рукою,
    быстро в путь пустилась длинный,
    побежала, поспешила.
    Под ногой дрожали горы,
    опускались, поднимались:
    55 опускались вниз вершины,
    поднимались вверх низины.
    Вот пришла к жилищам Похьи,
    стала спрашивать о сыне,
    спрашивала, вопрошала:
    60 «Ой ты, Похьелы хозяйка,
    ты куда девала сына,
    Лемминкяйнена родного?»
    Ловхи, Похьелы хозяйка,
    так ответила на это:
    65 «Я не знаю, где сынок твой,
    бродит где, куда он сгинул.
    Запрягла гнедого в сани,
    огненного заложила —
    то ль в шугу куда заехал,
    70 то ль закоченел на море,
    то ли сгинул в глотке волка,
    в пасти злобного медведя».
    Мать на это отвечала:
    «Говоришь ты все неправду!
    75 Волк не ест моей породы,
    родичей медведь не губит —
    сын рукою душит волка,
    кулаком медведя валит.
    Коль ты правду не расскажешь,
    80 где сынок мой Лемминкяйнен,
    в новой риге дверь сломаю,
    петли сампо искорежу».
    Говорит хозяйка Похьи:
    «Я его ведь накормила,
    85 накормила — напоила,
    вволю мужа угостила,
    усадила гостя в лодку,
    по порогам плыть пустила,
    вот теперь уж и не знаю,
    90 где он сгинул, бедолага,
    может быть, в пороге бурном,
    в белопенной водоверти».
    Мать на это отвечала:
    «Говоришь ты все неправду!
    95 Лучше истину поведай,
    перестань искать уловки:
    ты куда услала Кавко,
    калевальца снарядила?
    Иль твой смертный час наступит,
    100 верная придет погибель!»
    Говорит хозяйка Похьи:
    «Что ж, скажу теперь и правду:
    лося догонять послала,
    благородного оленя,
    105 мерина взнуздать большого,
    жеребца запрячь велела,
    лебедь добывать послала,
    в Туони брать святую птицу!
    Вот теперь уж и не знаю,
    110 где его настигла гибель,
    где преграда удержала,
    коль обратно не приходит,
    коль не требует невесту,
    де́вицу не просит в жены».
    115 Мать пропавшего все ищет,
    все о сгинувшем горюет,
    по болотам волком мчится,
    по глухим лесам — медведем,
    выдрою плывет по водам,
    120 муравьем бежит по суше,
    семенит ежом по мысу,
    берег зайцем пробегает,
    камни двигает с дороги,
    пни сбивает на обочья,
    125 в сторону сметает хворост,
    под ноги валежник стелет.
    Долго ищет мать сыночка,
    долго ищет, не находит,
    спрашивает у деревьев,
    130 о пропавшем вопрошает.
    Молвит дуб, сосна вещает,
    дерево в ответ вздыхает:
    «Мне своих забот хватает
    без чужих забот о сыне.
    135 Мы, деревья, горемыки,
    созданы себе на гибель,
    чтобы нас в лесу рубили,
    чтобы на дрова кололи,
    чтоб готовили для риги,
    140 чтоб валили для пожога».
    Долго ищет мать сыночка,
    долго ищет, не находит.
    Повстречалась ей дорога,
    мать дороге поклонилась:
    145 «Божий путь, творенье Бога,
    не видал ли ты сыночка?
    Яблочко где золотое,
    где серебряный мой посох?»
    Так ответила дорога,
    150 молвила слова такие:
    «Мне своих забот хватает
    без чужих забот о сыне.
    Я, несчастная дорога,
    создана себе на горе:
    155 бегают по мне собаки,
    скачут кони ездовые,
    сапоги ступают грубо,
    каблуки нещадно топчут».
    Долго ищет мать сыночка,
    160 долго ищет, не находит.
    Встретилась луна в дороге,
    мать ей низко поклонилась:
    «Ты, луна, творенье божье,
    не видала ли сыночка?
    165 Яблочко где золотое,
    где серебряный мой посох?»
    Вот луна, созданье божье,
    так печально отвечала:
    «Мне своих забот хватает
    170 без чужих забот о сыне.
    Я, луна, и так несчастна,
    создана себе на горе:
    странствовать одной средь ночи,
    в небесах сиять в морозы,
    175 бодрствовать зимой холодной,
    летом исчезать надолго».
    Долго ищет мать сыночка,
    долго ищет, не находит.
    Встретилось в дороге солнце,
    180 солнцу низко поклонилась:
    «Солнышко, творенье Бога,
    не видало ли сыночка?
    Яблочко где золотое,
    где серебряный мой посох?»
    185 Знало солнышко немного,
    у него догадки были:
    «Изведен твой сын несчастный,
    изведен, погублен, жалкий,
    в Туонелу-реку он брошен,
    190 в Маналы поток извечный,
    по камням, гремя, унесся,
    промелькнув в порогах пенных,
    в дальние пределы Туони,
    в устье Маналы извечной».
    195 Мать родная Кавкомьели
    сокрушается, бедняжка,
    к кузнецу приходит в кузню:
    «Ой кузнец мой, Илмаринен,
    век ковал ты, век работал,
    200 поработай и сегодня,
    грабли смастери из меди,
    зубья сделай из железа,
    каждый зуб — по сто саженей,
    черенок в пять раз длиннее!»
    205 Тут кователь Илмаринен,
    славный мастер вековечный,
    грабли выковал из меди,
    зубья сделал из железа,
    каждый зуб — по сто саженей,
    210 черенок — в пять раз длиннее.
    Вот родительница Кавко
    получила эти грабли,
    понеслась на берег Туони,
    обратилась к солнцу с просьбой:
    215 «О созданье Бога, солнце,
    яркое творца светило!
    Посияй сперва сильнее,
    посвети потом слабее,
    наконец — со всею силой;
    220 усыпи народ усталый,
    утоми народ подземный,
    царство Туони убаюкай!»
    Вот созданье Бога, солнце,
    яркое Творца светило,
    225 на изгиб березы село,
    на прогиб ольхи спустилось.
    Посияло посильнее,
    посветило послабее,
    наконец — со всею силой;
    230 утомило люд усталый,
    царство Маны усыпило:
    молодых людей с мечами,
    с посохами слабых старцев,
    с копьями — мужей матерых.
    235 После этого взлетело,
    поднялось на свод небесный,
    село там на старом месте,
    в прежнем доме поселилось.
    Тут родительница Кавко
    240 принялась грести граблями,
    начала искать сыночка
    в волнах пенного порога,
    в быстротечной водоверти.
    Как ни ищет — не находит.
    245 Вот спускается все ниже,
    вот уже заходит в воду
    до подвязок на чулочках,
    вот уже в воде по пояс,
    в Туонеле сыночка ищет,
    250 тащит грабли по теченью,
    против быстрого потока,
    раз ведет, второй проводит,
    в третий — выгребла рубашку,
    вынула себе на горе,
    255 провела еще разочек —
    вот чулочки, вот и шапка;
    принесли печаль чулочки,
    шапка — горькую кручину.
    Вот сошла еще пониже,
    260 в устье Маналы спустилась,
    вдоль реки ведет граблями,
    поперек затем проводит,
    в третий раз — наискосочек.
    Только лишь с попытки третьей
    265 сноп какой-то зацепили
    эти грабли из железа.
    Только был не сноп на зубьях —
    был беспечный Лемминкяйнен,
    сам прекрасный Кавкомьели.
    270 Он граблями был подцеплен,
    взят за палец безымянный,
    за мизинец был подхвачен.
    Всплыл беспечный Лемминкяйнен,
    Калевы сынок поднялся
    275 на больших граблях из меди
    на поверхность вод прозрачных.
    Малости не доставало:
    головы лишь половины,
    лишь руки и мышц различных,
    280 не хватало и дыханья.
    Мать, подумав, говорила,
    горько плача, вопрошала:
    «Можно ль это сделать мужем,
    обернуть героем новым?»
    285 Слышит ворон этот возглас,
    так несчастной отвечает:
    «Мужа нет уже в погибшем,
    нет в погубленном героя:
    съедены глаза сигами,
    290 щукой выедены плечи.
    Отпусти героя в море,
    вытолкни в потоки Туони,
    может, там трескою станет,
    вырастет китом огромным».
    295 Мать родная Кавкомьели
    не столкнула сына в море.
    Снова в поиски пустилась,
    грабли медные схватила,
    провела опять вдоль Туони,
    300 вдоль и поперек теченья,
    тянет руку, тянет череп,
    тащит полхребта из Маны,
    полребра — из водоверти,
    много мускулов различных.
    305 Собрала из них сыночка,
    Лемминкяйнена сложила.
    Плоть соединила с плотью,
    с костью кость состыковала,
    часть одну — с другою частью,
    310 жилку — с жилкою другою.
    Связывая сухожилья,
    складывая их концами,
    нити жилок заклинала,
    заклинала, говорила:
    315 «Ты, красивая хозяйка,
    Суонетар — царица жилок,
    пряха крепких сухожилий
    со своей красивой прялкой,
    с медным чудо-веретенцем,
    320 с пряслицем на нем железным!
    Ты приди в нужде на помощь,
    на призыв явись поспешно,
    принеси охапку жилок,
    кожи узелок — под мышкой,
    325 жилы все свяжи живее,
    закрепи концы с концами,
    где есть рваные раненья,
    где сияют в теле дыры.
    Если ж этого все мало,
    330 дева есть на небосводе,
    что сидит в ладье из меди,
    в челноке с кормою красной.
    Опустись на землю, дева,
    с середины небосвода,
    335 в лодке с жилками поплавай,
    в челноке — с частями тела,
    проплыви по сломам кости,
    по разрывам мышц различных.
    По местам расставь прожилки,
    340 водвори в места былые,
    сдвинь сосуды срезом к срезу,
    встык поставь большие вены,
    жилки кучные — внахлестку,
    жилки мелкие — вплотную.
    345 Тонкую возьми иголку
    с тонкой шелковою ниткой,
    все зашей иглой туманной,
    оловянною прошивкой,
    все концы свяжи узлами,
    350 обмотай тесьмой из шелка!
    Если ж этого все мало,
    Бога попрошу покорно:
    «Запряги своих лошадок,
    оседлай коней прекрасных,
    355 поезжай в санях узорных
    через кости, через тело,
    сквозь разорванные ткани,
    по протокам жил подвижных,
    прикрепи ты мясо к кости,
    360 сочлени ты жилу с жилой,
    серебро просунь в разломы,
    золото — в разрывы жилок.
    Там, где кожа отделилась,
    положи лоскутик новый,
    365 где прожилки оборвались,
    новые продень прожилки,
    там, где кровь ушла из тела,
    свежей крови влей побольше,
    там, где кости раздробились,
    370 нарасти их новой костью,
    там, где мясо отвалилось,
    ты добавь немного мяса.
    Мышцы уложи на место,
    мускулы — туда, где были.
    375 Мясо с мясом, кость с костями,
    все соедини, как было!»
    Так родительница Кавко
    вновь героя сотворила,
    облик прежний возвратила,
    380 старую вернула внешность.
    Жлы все заговорила,
    крепко кончики связала, —
    речь живую не вернула,
    слов в уста не возвратила.
    385 Так она тогда сказала,
    молвила слова такие:
    «Где достать такие мази,
    раздобыть такого меду,
    чтобы хворого помазать,
    390 исцелить больного мужа,
    чтобы вновь заговорил он,
    чтобы вновь запел он песни?
    Пчелка, маленькая птичка,
    всех лесных цветов царица,
    395 ты лети на поиск меда,
    на добычу симы сладкой
    в кущи Метсолы[115] прекрасной,
    в чащи Тапиолы мудрой,
    набери с цветов пахучих,
    400 с колосков травы душистой,
    чтоб намазать раны мужа,
    чтобы исцелить ушибы!»
    Пчелка, быстренькая пташка,
    крыльями легко взмахнула,
    405 скоро Метсолы достигла,
    дебрей Тапиолы мудрой,
    там цветочков поклевала,
    мед на языке сварила,
    собранный с шести соцветий,
    410 с целой сотни трав душистых.
    Пчелка шумно прилетела,
    возвратилась хлопотливо,
    крылья все — в меду пахучем,
    перышки — в напитке сладком.
    415 Тут родительница Кавко
    приняла все эти мази,
    стала ими мазать сына,
    мужа исцелять больного —
    не подействовали мази,
    420 не вернули речи сыну.
    Молвила слова такие:
    «Пчелка, милая летунья,
    ты слетай в края другие
    за́ девять морей широких,
    425 на морской далекий остров,
    материк большой медовый,
    в новую избушку Тури[116],
    Палвойнена[117] дом без крыши.
    Там медов чудесных много,
    430 добрых мазей — сколько хочешь,
    годных для любых прожилок,
    для любых участков тела.
    Принеси ты эти мази,
    снадобья доставь скорее,
    435 чтобы положить на раны,
    чтобы окропить ушибы!»
    Пчелка, легкий человечек,
    снова быстро улетела
    за́ девять морей широких,
    440 за десятое полморя.
    День летит, второй несется,
    вот уже летит и третий,
    на тростник не опускаясь,
    на траве не отдыхая.
    445 Вот на остров прилетела,
    материк медовый в море,
    на горящие пороги,
    водоверть реки священной.
    Там варили мед душистый,
    450 чудные творили мази,
    в маленьких горшках мешали,
    в котелочках аккуратных,
    где лишь пальчик помещался,
    кончик малого мизинца.
    455 Пчелка, легкий человечек,
    всяких мазей получила.
    Времени прошло немного,
    минуло одно мгновенье,
    глядь, пчела, жужжа, вернулась,
    460 хлопотливо опустилась,
    шесть горшков неся в охапке,
    за плечами — семь посудин,
    полных мазью благотворной,
    полных снадобьем чудесным.
    465 Вот родительница Кавко
    стала мазать сына мазью —
    девять мазей выбирает,
    восемь снадобий хороших.
    Только все же нету пользы,
    470 проку нету никакого.
    Молвила слова такие,
    речь такую говорила:
    «Пчелка, воздуха летунья,
    в третий раз лети за мазью,
    475 поднимись повыше в небо,
    на девятый свод небесный,
    много там напитков сладких,
    меда доброго — сверх меры,
    ими врачевал Создатель,
    480 заговаривал Всевышний,
    избавлял детей любимых
    от ушибов темной силы.
    Крылья обмакни в напиток,
    окуни в медовый перья,
    485 принеси на крыльях симы,
    на плаще — побольше меду,
    чтоб намазать поврежденья,
    чтобы окропить ушибы!»
    Пчелка, маленькая пташка,
    490 молвила слова такие:
    «Как же мне взлететь на небо,
    слабосильному созданью?»
    «Неба ты достигнешь просто,
    долетишь туда чудесно —
    495 над луной пройдешь, под солнцем,
    между звездами промчишься.
    Крыльями денек помашешь —
    сядешь месяцу на брови,
    на другой денек присядешь
    500 ты Медведице на плечи,
    отдохнешь уже на третий
    на спине у Семизвездья,
    там останется немножко,
    там рукой подать до места,
    505 где Создатель обитает,
    восседает Бог блаженный».
    Вот пчела взлетела с кочки,
    медоносица — с травинки.
    Полетела, запорхала,
    510 крылышками замахала,
    по кольцу луны промчалась,
    пронеслась по кругу солнца,
    по Медведицы ключицам,
    по лопаткам Семизвездья,
    515 прилетела в погреб Бога,
    в кладовые Властелина,
    там как раз творили мази,
    зелья разные варили
    в тех серебряных кувшинах,
    520 в золотых горшках красивых.
    Мед варился посередке,
    по краям кипело масло,
    с края южного — напиток,
    с края северного — сало.
    525 Тут пчела, пичуга неба,
    набрала напитка вволю,
    меда разного — премного.
    Лишь мгновенье пролетело,
    как пчела, жужжа, вернулась,
    530 хлопотливо опустилась,
    сто рожков неся в охапке,
    тысячу других горшочков,
    там был мед, а здесь водица —
    чудодейственные мази.
    535 Вот родительница Кавко
    те испробовала мази,
    на язык взяла по капле,
    все пригодными признала:
    «Эти мази — божьи мази,
    540 Всемогущего примочки,
    ими Бог лечил увечья,
    раны окроплял Создатель».
    Окропляет мать сыночка,
    изувеченного лечит.
    545 Мазь наносит на разломы,
    на различные разрывы,
    мажет сверху, мажет снизу,
    посередке раз проводит.
    Тут сказала речь такую,
    550 так она проговорила:
    «Пробудись от сна, почивший,
    дремлющий, оставь дремоту,
    подымись с дурного места,
    встань с одра своих злосчастий!»
    555 Пробудился муж почивший,
    сбросил тяжкую дремоту,
    вновь обрел искусство речи,
    смог сказать слова такие:
    «Долго же я спал, несчастный,
    560 долго же дремал я, жалкий,
    сладкий сон вкушал беспечно,
    предавался крепкой дреме».
    Мать герою так сказала,
    молвила слова такие:
    565 «Ты проспал бы здесь и больше,
    много дольше пролежал бы,
    не случись прийти родимой,
    матери, тебя носившей.
    Ты скажи, мой сын несчастный,
    570 ты поведай мне, родимый,
    кто тебя спровадил в Ману,
    кто столкнул в пучину Туони?»
    Тут беспечный Лемминкяйнен
    так сказал своей родимой:
    575 «Тот пастух в шапчонке мокрой,
    Унтолы[118] слепец несчастный,
    он меня спровадил в Ману,
    он столкнул в пучину Туони,
    из воды змею он поднял,
    580 из волны гадюку вынул,
    на несчастного направил.
    Я же вовсе и не ведал,
    от змеи не знал заклятья,
    заговора от укуса».
    585 Мать герою так сказала:
    «Ох, герой ты неразумный,
    ты волхвов заклясть грозился,
    лопарей[119] заткнуть за пояс,
    сам змеиных слов не знаешь,
    590 заговора от укуса:
    из воды змея явилась,
    из пучины — дудка с ядом,
    из мозгов морянки вышла,
    из голов морских касаток.
    595 Плюнула на воду ведьма,
    харкнула на волны злюка,
    вытянула ком водица,
    солнце тут же размягчило,
    ветер в люльке убаюкал;
    600 дух воды качал легонько,
    волны к берегу катили,
    выбросил прибой на сушу».
    Мать, родительница Кавко,
    все баюкала сыночка,
    605 вид былой ему вернула,
    прежний облик возвратила,
    сделала намного лучше,
    чуть покрепче, посвежее,
    наконец спросила сына:
    610 «В чем еще твои изъяны?»
    Тут ответил Лемминкяйнен:
    «Есть во мне еще изъяны:
    сердце я свое оставил,
    я свои оставил думы
    615 у девиц прекрасных Похьи,
    у красавиц длиннокосых.
    Та замшелая старуха
    дочку за меня не выдаст,
    если не убью морянку,
    620 лебедь не сражу стрелою
    на реке священной Туони,
    вековечной водоверти».
    Тут родительница Кавко
    говорит слова такие:
    625 «Ты оставь своих лебедок,
    пусть живут себе морянки
    там в потоке черном Туони,
    в той горящей водоверти.
    Поспеши к родному дому
    630 с матерью своей несчастной.
    Будь судьбой своей доволен,
    восхвали на небе Бога,
    что помог тебе, бедняжке,
    что вернул обратно к жизни
    635 со стези извечной Туони,
    из жилищ печальных Маны.
    Я сама бы не сумела,
    ничего я не смогла бы,
    если бы не воля Бога,
    640 не Всевышнего деянье».
    Тут беспечный Лемминкяйнен
    в путь к себе домой пустился
    с милой матерью родимой,
    со своей пестуньей старой.
    645 Я теперь покину Кавко,
    Ахти своего оставлю,
    возвращусь к нему не скоро.
    Поведу сказанье дальше,
    на стезю сверну другую,
    650 новою пойду дорогой.

    Песнь шестнадцатая



    Вяйнямёйнен отправляет Сампсу Пеллервойнена искать нужные для постройки корабля деревья, а потом из дуба с помощью заклинания вытесывает лодку, но ему недостает трех слов, стихи 1-118. — Нигде их не найдя, отправляется в Туонелу, откуда его не хотят отпускать, с. 119–362. — Однако, прибегнув к своей магической силе, Вяйнямёйнен выбирается из Туонелы и по возвращении предупреждает людей, чтобы они не совершали злых поступков и не оказались в том ужасном положении, в котором пребывают недобрые люди, с. 363–412.

    Старый вещий Вяйнямёйнен,
    предсказатель вековечный,
    мастерил челнок добротный,
    новую ладью готовил
    5 там, на острове туманном,
    там, на сумеречном мысе.
    Не было у Вяйно теса,
    дерева — у корабела.
    Кто же дерево отыщет,
    10 ствол дубовый раздобудет
    Вяйнямёйнену для лодки,
    прорицателю — для киля?
    Пеллервойнен, сын поляны,
    Сампса[120], мальчик низкорослый,
    15 вот кто дерево отыщет,
    ствол дубовый раздобудет
    Вяйнямёйнену для лодки,
    прорицателю — для киля!
    Вот идет он, вот шагает
    20 в направлении восточном,
    минул горку, взял другую,
    одолел уже и третью,
    золотой неся топорик,
    с медной ручкою секиру.
    25 Повстречал в пути осину
    высотою в три сажени.
    Захотел срубить осину,
    по стволу секирой стукнуть.
    Говорит ему осина,
    30 языком разумным молвит:
    «Что же ты, герой, замыслил,
    что со мной задумал сделать?»
    Сампса, юный Пеллервойнен,
    говорит слова такие:
    35 «Вот я что задумал сделать,
    вот на что ты пригодишься:
    Вяйнямёйнену на лодку,
    прорицателю — на остов».
    Тут осина удивилась,
    40 стоветвистая сказала:
    «Челн такой дырявым будет,
    неустойчивым на волнах.
    Изнутри я вся гнилая:
    только этим летом трижды
    45 проедал мне червь середку,
    надругался над корнями.»
    Сампса, юный Пеллервойнен,
    продолжает путь-дорогу,
    поспешает, размышляет,
    50 направляется на север.
    Повстречал сосну в дороге
    высотою в три сажени.
    Топором сосну ударил,
    по стволу секирой стукнул,
    55 сам сказал, такое молвил:
    «Не могла бы ты сгодиться
    Вяйнямёйнену для лодки,
    для челна — певцу заклятий?»
    Молвила сосна сердито,
    60 громко так проговорила:
    «Из меня не выйдет лодки,
    шестиреберного судна!
    Ствол мой весь давно изранен:
    только этим летом трижды
    65 ворон на ветвях качался,
    в кроне каркала ворона».
    Сампса, юный Пеллервойнен,
    продолжает путь-дорогу,
    поспешает, размышляет,
    70 к югу шаг свой направляет.
    Повстречался дуб в дороге
    в девять сажен толщиною.
    Спрашивает, вопрошает:
    «Станешь ли ты, дуб могучий,
    75 остовом рыбачьей лодки,
    килем судна боевого?»
    Дуб степенно отвечает,
    мудро молвит желудевый:
    «Дерева во мне хватает,
    80 чтобы стать надежным килем:
    не изранен ствол мой стройный,
    нет во мне дупла гнилого.
    Только этим летом трижды,
    этой славною порою
    85 солнце ствол мой обходило,
    освещал вершину месяц,
    на ветвях кукушки пели,
    в кроне птицы отдыхали».
    Сампса, юный Пеллервойнен,
    90 тут с плеча берет секиру,
    в ствол топор вонзает острый,
    в дуб — отменную секиру.
    Быстро повалил лесину,
    наземь дуб поверг прекрасный.
    95 Вот отсек сперва вершину,
    расщепил на части комель.
    Остов вытесал для лодки,
    наготовил уйму досок
    на корабль для рунопевца,
    100 на челнок для старца Вяйно.
    Тут уж старый Вяйнямёйнен,
    предсказатель вековечный,
    стал заклятьем делать судно,
    ладить лодку — песнопеньем
    105 из единственного дуба,
    из его обломков хрупких.
    Спел заклятье — сделал днище,
    спел другое — борт приделал,
    вскоре спел и третью песню.
    110 Пел, уключины вбивая,
    ребра лодки закрывая,
    швы обшивки подгоняя.
    Закрепив у лодки ребра,
    подогнав обшивку, понял:
    115 не хватает трех словечек,
    чтоб края бортов доделать,
    чтоб достроить нос у лодки,
    завершить корму у судна.
    Старый вещий Вяйнямёйнен,
    120 предсказатель вековечный,
    так промолвил, так заметил:
    «Ах, какой же я несчастный!
    Не спустить мне челн на воду,
    на волну — корабль мой новый!»
    125 Думу думает, гадает,
    где ж найти слова заклятья,
    заговор сыскать хороший:
    не на темени ль касаток,
    в голове лебяжьей стаи,
    130 на спине гусей летящих?
    Добывать слова пустился.
    Стаю лебедей изводит,
    клин гусей уничтожает,
    ласточек — числом несметным:
    135 не нашел словечка даже,
    не добыл и половинки.
    Думу думает, гадает:
    «Сотня слов всегда найдется
    в зеве летнего оленя,
    140 в подъязычье белки белой».
    Добывать слова пустился,
    нужные искать заклятья.
    Уложил оленей поле,
    настрелял жердину белок,
    145 разных слов собрал немало,
    бесполезных изречений.
    Думу думает, гадает:
    «Сотню слов всегда добуду
    в вечных Туонелы жилищах,
    150 в хижинах подземной Маны».
    В Туонелу пошел за словом,
    в Маналу за вещим знаньем.
    Шел, вышагивал степенно,
    сквозь кустарник шел неделю,
    155 сквозь черемушник — вторую,
    третью — через можжевельник:
    остров Маналы увидел,
    Туонелы холмы приметил.
    Вековечный Вяйнямёйнен
    160 лодку зычно вызывает
    возле переправы Туони,
    в устье Маналы-потока:
    «Пригони мне челн, девица,
    плот пошли мне, дочка Маны,
    165 чтобы реку переехать,
    переплыть пролив широкий!»
    Туони маленькая дева,
    низкорослая служанка,
    стиркой платьев занималась,
    170 полосканием одежды
    в устье Маналы широком,
    Туонелы потоке черном.
    Слово молвила, сказала,
    так она проговорила:
    175 «Лодку ты получишь тотчас,
    как поведаешь причину —
    в Маналу зачем явился,
    не погубленный болезнью,
    смертью праведной не взятый,
    180 не сраженный прочей смертью».
    Вековечный Вяйнямёйнен
    слово молвил, так заметил:
    «Вел меня сюда сам Туони,
    выманил из мира Мана».
    185 Туони маленькая дева,
    низкорослая служанка,
    говорит слова такие:
    «Сразу видно: ты обманщик.
    Если бы привел сам Туони,
    190 выманил из мира Мана,
    Туони сам и доставлял бы,
    Маналайнен провожал бы
    в головном уборе Туони[121],
    в рукавицах вечной Маны.
    195 Ты скажи мне правду, Вяйно,
    в Маналу зачем явился?»
    Вековечный Вяйнямёйнен
    тут сказал слова такие:
    «Сталь меня послала в Туони,
    200 привело железо в Ману».
    Туони маленькая дева,
    низкорослая служанка,
    так ответила, сказала:
    «Снова видно: ты обманщик!
    205 Если б сталь послала в Туони,
    привело железо в Ману, —
    кровь стекала бы с одежды,
    падала потоком с платья.
    Ты скажи мне правду, Вяйно,
    210 истину теперь поведай».
    Вековечный Вяйнямёйнен
    так заметил, так промолвил:
    «В Маналу водой пригнало,
    в Туонелу волной прибило».
    215 Туони маленькая дева,
    низкорослая служанка,
    слово молвила, сказала:
    «Снова ложь в ответе слышу!
    Если бы водой пригнало,
    220 если бы волной прибило,
    влага бы текла с одежды,
    капала вода с подола.
    Правду истинную молви,
    ты зачем явился в Ману?»
    225 Тут уж старый Вяйнямёйнен
    врет еще один разочек:
    «Пламя в Туонелу пригнало,
    в Маналу огонь направил».
    Туони маленькая дева,
    230 низкорослая служанка,
    молвила слова такие:
    «Снова видно: ты обманщик!
    Если бы пригнало пламя,
    в Маналу огонь направил,
    235 волосы бы обгорели,
    борода бы опалилась.
    Ой ты, старый Вяйнямёйнен,
    если лодку ожидаешь,
    сущую скажи мне правду
    240 после лжи своей последней,
    как ты в Маналу явился,
    не погубленный болезнью,
    смертью праведной не взятый,
    не сраженный прочей смертью».
    245 Молвил старый Вяйнямёйнен:
    «Хоть я и солгал немного,
    раз-другой сказал неправду,
    истину теперь открою.
    Знанием я лодку делал,
    250 пением корабль свой строил.
    Пел и день и два заклятья,
    вот на третий день нежданно
    санки песен поломались,
    лопнул полоз заклинаний:
    255 я пришел за шилом в Туони,
    за сверлом явился в Ману,
    чтоб свои поправить санки,
    песенный возок наладить.
    Пригони теперь мне лодку,
    260 свой челнок подай скорее,
    переправиться мне надо,
    переехать через реку!»
    Туонетар его ругает,
    дева Маны порицает:
    265 «Ой, герой ты безрассудный,
    здравомыслия лишенный!
    Без причин приходишь в Туони,
    в Маналу без всякой хвори.
    Для тебя бы лучше было
    270 поскорей домой вернуться:
    много их, сюда пришедших, —
    возвратившихся немного!
    Молвил старый Вяйнямёйнен:
    «Баба с полпути вернется,
    275 но не муж, пускай из худших,
    не герой, хоть из сонливых!
    Пригони, девица, лодку,
    челн подай мне, дочка Маны!»
    Подает девица лодку,
    280 старца Вяйно перевозит
    в этой лодке через реку,
    через тот пролив широкий,
    говорит слова такие:
    «Ой ты, старый Вяйнямёйнен,
    285 неубитым едешь в Ману,
    неумершим — в земли Туони».
    Туони старая хозяйка,
    повелительница Маны,
    принесла для гостя пива,
    290 в кружке подала двуручной.
    Молвила слова такие:
    «Выпей, старый Вяйнямёйнен».
    Вековечный Вяйнямёйнен
    осмотрел пивную кружку:
    295 жабы в ней икру метали,
    по краям кишели черви.
    Он сказал слова такие:
    «Не за тем сюда я прибыл,
    300 чтобы пить из кубков Маны,
    чтоб лакать из кружек Туони:
    пиво пьющие — пьянеют,
    чарку любящие — гибнут».
    Молвила хозяйка Туони:
    «Ой ты, старый Вяйнямёйнен,
    305 ты зачем явился в Ману,
    шел зачем к жилищам Туони
    прежде чем захочет Туони,
    прежде чем попросит Мана?»
    Молвил старый Вяйнямёйнен:
    310 «Лодку для себя я строил,
    новую ладью готовил,
    трех словечек не хватило,
    чтоб корму челна доделать,
    новой лодки нос достроить.
    315 Не нашел я тех словечек,
    не сыскал нигде на свете,
    в Туонелу пришлось поехать,
    поспешить к жилищам Маны,
    чтобы здесь добыть словечки,
    320 заклинания запомнить».
    Тут уж Туонелы хозяйка
    слово молвила, сказала:
    «Не дает заклятий Туони,
    силой слов не наделяет!
    325 Да к тому же ты вовеки
    не уйдешь теперь отсюда,
    ты домой не возвратишься,
    не вернешься в край родимый».
    В сон героя погрузила,
    330 дремой путника сморила
    на мохнатых шкурах Туони.
    Муж на ложе отдыхает,
    сладкий сон герой вкушает:
    спит герой — не спит одежда.
    335 В Туонеле была старуха,
    бабка с челюстью кривою,
    из железа нить сучила,
    отливала нить из меди.
    В сто ячеек сеть связала,
    340 в тысячу — огромный невод
    лишь одною летней ночью,
    на одном прибрежном камне.
    В Туонеле старик был дряхлый,
    человек с рукой трехпалой,
    345 он вязал из стали невод,
    бредень мастерил из меди.
    В сто ячеек создал невод,
    в тысячу — огромный бредень
    лишь одною летней ночью,
    350 на одном прибрежном камне.
    Туони сын железнорукий,
    криворукий, кривопалый,
    ставит невод в сто саженей
    поперек потока Туони,
    355 поперек и вдоль пролива,
    наискось ведет вдобавок,
    чтоб не скрылся Вяйнямёйнен,
    не сбежал Увантолайнен
    никогда на этом свете, —
    360 лунный свет пока сияет, —
    из жилищ суровой Туони,
    хижин вековечной Маны.
    Старый вещий Вяйнямёйнен
    слово молвил, так заметил:
    365 «Неужель конец приходит,
    трудный день мой наступает
    в избах Туонелы извечной,
    в этих Маналы жилищах?»
    Быстренько сменил свой облик,
    370 стал совсем другим внезапно:
    прыгнул в море черной тенью,
    в камыше укрылся выдрой.
    Заскользил змеей железной,
    черною пополз гадюкой
    375 поперек потока Туони,
    сквозь железные тенета.
    Туони сын железнорукий,
    криворукий, кривопалый,
    поутру пораньше вышел
    380 проверять рыбачьи сети:
    сто поймал больших тайменей,
    тысячу мальков лососьих.
    Не поймал лишь старца Вяйно,
    мужа Уванто — в потоке.
    385 Тут уж старый Вяйнямёйнен,
    возвратясь домой из Туони,
    вымолвил такое слово,
    произнес такие речи:
    «Пусть отныне Бог великий
    390 не допустит, не позволит,
    чтобы в Ману уходили,
    в Туонелу — без приглашенья.
    Много их, туда ушедших, —
    возвратившихся немного
    395 из домов далеких Туони,
    обиталищ вечной Маны».
    Он тогда еще добавил,
    так сказал, такое молвил
    для народа молодого,
    400 подрастающего люда:
    «Люди добрые, внемлите, —
    никогда, нигде вовеки
    не вините невиновных,
    праведных не обвиняйте.
    405 Вас возмездие настигнет
    в вечных Туонелы жилищах:
    там места — для нечестивцев,
    там для грешников — лежанки
    из булыжников горячих,
    410 из каменьев раскаленных;
    там из змей ползучих — полость,
    там из гадов — одеяло».

    Песнь семнадцатая



    Вяйнямёйнен отправляется добывать слова у Антеро Випунена и пробуждает его от долгого сна под землей, стихи 1-98. — Випунен проглатывает Вяйнямёйнена, и тот, находясь в его животе, начинает сильно ему досаждать, с. 99–146. — Випунен уже думает, что у него в животе начались колики; с помощью множества заклинаний, уговоров и устрашений он пытается освободиться от Вяйнямёйнена, однако тот угрожает, что останется в животе до тех пор, пока не заполучит у Випунена необходимые для постройки лодки слова, с. 147–526. — Випунен песнопением передает Вяйнямёйнену все свои знания, и Вяйнямёйнен выходит из живота Випунена, возвращается к своим стапелям и завершает строительство лодки, с. 527–628.

    Вековечный Вяйнямёйнен,
    трех не раздобыв словечек
    в этих Туонелы жилищах,
    в хижинах извечной Маны,
    5 все гадает, размышляет,
    в думах голову ломает:
    где бы слов набрать пригодных,
    раздобыть заклятий нужных?
    Встретил пастуха дорогой.
    10 Тот сказал слова такие:
    «Есть хоть сотня слов пригодных,
    есть хоть тысяча заклятий:
    Випунен[122] во рту их держит,
    Антеро хранит в утробе.
    15 Но придется путь проделать,
    одолеть дорогу надо.
    Этот путь совсем нелегкий,
    хоть не слишком и тяжелый:
    пробежишь ты часть дороги
    20 по концам иголок женских,
    часть другую прошагаешь
    по концам мечей каленых,
    третью часть проковыляешь
    по отточенным секирам».
    25 Вековечный Вяйнямёйнен
    в путь отправиться задумал.
    В кузницу сперва приходит,
    говорит слова такие:
    «Ой, кователь Илмаринен,
    30 из железа сделай обувь,
    скуй из стали рукавицы,
    сшей рубаху из железа,
    из железа выкуй ва́гу[123],
    смастери рычаг из стали,
    35 чтобы сталь была в середке,
    сверху — ковкое железо.
    Я пойду искать заклятья,
    добывать слова отправлюсь:
    Випунен во рту их держит,
    40 Антеро хранит в утробе».
    Тут кователь Илмаринен
    слово молвил, так заметил:
    «Випунен давно скончался,
    Антеро почил навеки,
    45 уж давно силков не ставит,
    по лесам — своих ловушек.
    Не возьмешь ты слов оттуда,
    полсловечка не получишь».
    Вековечный Вяйнямёйнен
    50 все же в дальний путь пустился.
    День шагает беззаботно
    по концам иголок женских,
    день второй идет беспечно
    по клинкам мечей каленых,
    55 день вышагивает третий
    по отточенным секирам.
    Випунен, хранитель песен,
    вещий старец, муж могучий,
    с песнями почил навеки,
    60 с заклинаниями сгинул,
    на спине осина встала,
    на висках взросла береза,
    поднялась ольха на скулах,
    ивы куст — на подбородке,
    65 елка беличья — в надбровье,
    на зубах — сосна большая.
    Подошел тут Вяйнямёйнен,
    вынул меч, извлек железо
    из ножон, обитых шкурой,
    70 с пояса воловьей кожи.
    На спине срубил осину,
    повалил с висков березы,
    с челюстей — большие ольхи,
    срезал ивы с подбородка,
    75 ели вырубил — с надбровья,
    сосны выкорчевал с десен.
    Подхватил рычаг железный,
    Випунену в рот засунул,
    вбил в оскаленные десны,
    80 в челюсть дряхлую задвинул.
    Слово молвил, так заметил:
    «Просыпайся, человече,
    пробуждайся от дремоты,
    ото сна воспрянь скорее!»
    85 Випунен, хранитель песен,
    сбросил вмиг свою дремоту
    от невыносимой боли,
    нестерпимого мученья.
    Начал грызть рычаг железный,
    90 прокусил лишь оболочку,
    прокусить не смог сердечник,
    разжевать железный стержень.
    Тут-то старый Вяйнямёйнен,
    возле рта его стоящий,
    95 заскользил одной ногою,
    оступился левой пяткой,
    к Випунену в рот свалился,
    к Антеро скатился в глотку.
    Випунен, хранитель песен,
    100 широко свой рот разинул,
    челюсти свои раздвинул,
    проглотил с мечом героя,
    пропустил в свою утробу
    Вяйнямёйнена живого.
    105 Випунен, хранитель песен,
    произнес слова такие:
    «Всякого поел я в жизни:
    коз едал, едал овечек,
    яловых вкушал буренок,
    110 хряков ел и хрюшек разных —
    никогда не ел такого,
    не вкушал подобной пищи!»
    Вековечный Вяйнямёйнен
    вымолвил слова такие:
    115 «Кажется, конец приходит,
    смерть-погибель наступает
    в этом тесном стойле Хийси,
    здесь, в загоне вечной Калмы!»
    Думу думает, гадает,
    120 как тут быть и что тут делать.
    На боку был нож у Вяйно,
    рукоять ножа из капа,
    сделал челн из рукояти,
    создал пением кораблик.
    125 На челне своем поехал,
    вдоль кишки поплыл на веслах,
    в каждом побывал изгибе,
    в каждый заглянул закуток.
    Випунен, хранитель песен,
    130 ничего тут не почуял.
    Вот тогда-то Вяйнямёйнен
    кузнецом оборотился,
    стал кователем железа.
    Сделал кузницей рубаху,
    135 рукава — меха́ми[124] горна,
    поддувалом — полушубок,
    сделал трубами штанины,
    раструбом чулок устроил,
    наковальнею — колено,
    140 молотом — свой крепкий локоть.
    Стал ковать кузнец проворно,
    молотом стучать упорно.
    Напролет всю ночь работал,
    день ковал, не отдыхая,
    145 у кудесника в утробе,
    в чреве ведуна большого.
    Випунен, хранитель песен,
    вымолвил слова такие:
    «Из каких мужей ты родом,
    150 племени какого будешь?
    Съел мужей я больше сотни,
    тысячу извел героев, —
    никогда не ел такого,
    головни из глотки лезут,
    155 угли рот мне забивают,
    шлак мне горло обжигает.
    Выходи, чужой, из чрева,
    убирайся вон, поганый,
    до того, как мать узнает,
    160 старая твоя прослышит
    все, что расскажу старушке,
    что поведаю родимой.
    Огорчится мать родная,
    опечалится старушка:
    165 сын неладно поступает,
    жизнь свою проводит дурно.
    Что-то не пойму я толком,
    не могу я догадаться,
    ты пришел откуда, Хийси,
    170 лиходей, откуда взялся?
    И кусаешь ты, и гложешь,
    и грызешь, и рвешь на части.
    Может, ты творенье Бога,
    может, Господа созданье,
    175 кем-то сделан ты нарочно,
    кем-то создан, кем-то послан,
    может, сотворен за де́ньги[125],
    за хорошую оплату?
    Если ты пришел от Бога,
    180 от Всевышнего явился,
    подчинюсь я божьей воле,
    покорюсь всевышней власти:
    Бог хорошего не бросит,
    доброго губить не станет.
    185 Если ты нарочно сделан,
    если ты придуман кем-то,
    я найду твое начало,
    выясню происхожденье.
    Раньше хвори шли оттуда,
    190 шли оттуда все недуги:
    из окрестностей шаманских,
    из долин волхвов коварных,
    из родимых мест злодеев,
    из владений чудодеев,
    195 с пустошей песчаных Калмы,
    из самих глубин подземных,
    из жилищ людей усопших,
    со дворов мужей покойных;
    шли из почвы разрыхленной,
    200 из распаханного поля,
    с галечников перекатных,
    из песков сыпучих звонких,
    из ложбин, обильных влагой,
    из болотин, мха лишенных,
    205 из ключей, водой звенящих,
    из источников шумящих,
    закромов лесного Хийси,
    из щелей пяти утесов,
    с бронзовой вершины горной,
    210 с медного холма большого,
    из кривых шумящих сосен,
    колыхающихся елей,
    с маковки сосны трухлявой,
    из давно прогнившей мянды,
    215 с лежбища недугов лисьих,
    с наста на полях лосиных[126],
    из берлог медвежьих в скалах,
    обиталищ — косолапых,
    с пустырей далекой Похьи,
    220 из земель обширной Лаппи,
    с нив, не знающих подроста,
    с нераспаханных угодий,
    с тех больших полей сражений,
    с места гибели героев,
    225 из кровавых тех потоков,
    с трав, шуршащих на полянах,
    с тех пространств морских широких,
    с тех просторов необъятных,
    из придонной тины черной,
    230 глубей в тысячу саженей,
    из потоков многошумных,
    из горящих водовертей,
    из порогов бурной Рутьи,
    из водоворотов мощных,
    235 с самой верхней крышки неба,
    с края облака крутого,
    со стези ветров весенних,
    колыбели юных вихрей.
    Не оттуда ль ты явился,
    240 не оттуда ли спустился,
    влез невинному в утробу,
    безобидному — в желудок,
    чтобы есть меня и мучить,
    чтобы грызть и рвать на части?
    245 Ты замри, собака Хийси,
    Маналы кобель, затихни,
    выходи из чрева, изверг,
    прочь из печени, каналья,
    перестань терзать мне сердце,
    250 ковыряться в селезенке,
    выворачивать утробу,
    легкие сверлить несносно,
    прогрызать мой пуп нещадно,
    внутренности рвать на части,
    255 раздирать мне позвоночник,
    резать больно поясницу!
    Если силы мне не хватит,
    пусть придут, кто посильнее,
    чтобы справиться с напастью,
    260 чтоб разделаться с канальей.
    Подниму земли хозяек,
    вызову хозяев пашни,
    приглашу мужей с мечами,
    всадников из недр песчаных
    265 быть опорой, быть поддержкой,
    подкреплением, подмогой
    в этом тяжком, трудном деле,
    в одоленье мук нещадных.
    Коль и это не поможет,
    270 не подействует нисколько,
    мощный бор, восстань с мужами,
    можжевельник — с ополченьем,
    корба — со своим семейством,
    с челядью — глухая ламба,
    275 встаньте, сто мужей с мечами,
    тясяча — в железных латах,
    чтобы гнать отсюда Хийси,
    Ютаса теснить отсюда.
    Коль и это не поможет,
    280 не подействует нисколько,
    поднимись, воды хозяйка,
    в синем чепчике — из глуби,
    в тонких платьях — из трясины,
    выйди, чистая, из тины
    285 слабосильному подмогой,
    малорослому опорой,
    чтоб меня совсем не съели,
    без болезни не убили.
    Коль и это не поможет,
    290 не подействует нисколько,
    Каве-мать, природы дева,
    дорогая, золотая,
    старшая из жен на свете,
    первая среди родивших,
    295 помоги в моих страданьях,
    окажи в мученьях помощь,
    чтоб осилить наважденье,
    излечиться от болезни.
    Коль и это не поможет,
    300 не подействует нисколько,
    Укко в середине неба,
    на краю гремящей тучи,
    поспеши в нужде на помощь,
    на призыв приди скорее,
    305 избавлять от наважденья,
    заговаривать от порчи
    огненным мечом могучим,
    искры сыплющим железом!
    Убирайся вон, негодный,
    310 сгинь скорее, бес поганый!
    Для тебя здесь нету места,
    как бы в нем ты ни нуждался.
    Поселись в другом жилище,
    уноси свой дом подальше,
    315 где живет твой повелитель,
    где живет твоя хозяйка!
    Вот когда туда прибудешь,
    как до места доберешься,
    до пределов предков древних,
    320 до родительских владений,
    там подай сигнал условный,
    обозначь свое прибытье:
    загреми, как гром грохочет,
    как огонь, сверкни, как пламя!
    325 Отвори пинком ворота,
    выбей ставни из окошек,
    в дом ворвись через проёмы,
    вихрем залети в жилище,
    крепко ухвати за икры,
    330 за ноги — у самой пятки
    хоть хозяина в закуте,
    хоть хозяйку у порога,
    выбей глаз главе семейства,
    голову разбей хозяйке,
    335 преврати их пальцы в крючья,
    головы сверни им набок!
    Если этого не хватит,
    петухом порхни в окошко,
    залети во двор куренком,
    340 грудью — в мусорную кучу;
    в стойле мерина прикончи,
    завали в хлеву корову,
    утопи рога в навозе,
    хвост коровий выбрось на пол,
    345 выколи глаза скотине,
    выверни коровам шеи!
    Если принесен ты ветром,
    ветром послан, вихрем пригнан,
    дан весенним суховеем,
    350 ледяным порывом лютым, —
    улетай путями ветра,
    вихря санным первопутком,
    не присев нигде на ветку,
    на ольхе не отдыхая,
    355 на макушку медной сопки,
    бронзовой горы вершину,
    чтобы ветер там баюкал,
    вихрь покачивал воздушный.
    Если ты с небес явился,
    360 с облаков, сулящих вёдро,
    вознесись на небо снова,
    на воздушные высоты,
    к дождевым далеким тучам,
    к звездам, на небе дрожащим,
    365 пламенем пылать в просторах,
    искрами сверкать в высотах,
    на путях воздушных солнца,
    на кругах луны полночной!
    Коль тебя водой пригнало,
    370 принесло волной морскою,
    уходи, негодный, в воду,
    погрузись опять под волны,
    в замки из морского ила,
    на хребты валов высоких,
    375 чтоб тебя гоняли волны,
    воды темные качали.
    Коль ты из владений Калмы,
    из жилищ людей усопших,
    восвояси возвращайся,
    380 на подворья этой Калмы,
    в рыхлые пласты земные,
    в развороченную почву,
    где лежит народ ушедший,
    род могучий почивает!
    385 Если ж ты пришел оттуда —
    из щелей лесного Хийси,
    из жилищ своих сосновых,
    из еловых обиталищ,
    я верну тебя заклятьем
    390 к лежбищам лесного Хийси,
    к мяндовым его жилищам,
    к обиталищам еловым,
    чтобы там ты был, покуда
    не сгниют полы в жилищах,
    395 не покроет стены плесень,
    потолок пока не рухнет!
    Прогоню тебя заклятьем,
    никудышного, отправлю
    к косолапому в берлогу,
    400 в дом его хозяйки старой,
    в вечно влажные овраги,
    на стоячие болота,
    на зыбучие трясины,
    на ключи болотных топей,
    405 на безрыбные озера,
    где и окушка не сыщешь.
    Если там тебе нет места,
    загоню тебя заклятьем
    на задворки длинной Похьи,
    410 на поля просторной Лаппи,
    на безлесые равнины,
    на непаханые нивы,
    где ни месяца, ни солнца,
    где и света не бывает.
    415 Заживешь ты там счастливо,
    зажируешь беззаботно:
    там висят на соснах лоси,
    благородные олени —
    ешь, голодный, сколько хочешь,
    420 насыщайся, ненасытный.
    Заманю тебя заклятьем,
    заклинаньем, повеленьем
    в водопад могучей Рутьи,
    в огненные водоверти —
    425 кроной рушатся в них сосны,
    комлями вперед — деревья,
    сосны — мощными корнями,
    дерева́ — широкой кроной.
    Там поплавай, дух поганый,
    430 средь кипенья водопада,
    повертись в воде бурливой,
    покрутись в теснинах узких.
    Коль и там тебе нет места,
    загоню тебя заклятьем
    435 в черные потоки Туони,
    в реку Маналы извечной,
    чтоб не вышел ты оттуда,
    чтоб не выбрался вовеки,
    сам покуда не прибуду,
    440 выручать тебя не стану,
    девять взяв с собой баранов,
    маткою одной рожденных,
    девять взяв быков огромных,
    ношенных одной коровой,
    445 девять жеребцов прибавив,
    жеребят одной кобылы.
    Если надобна подвода,
    если не на чем уехать,
    предоставлю сам подводу,
    450 дам прекраснейшую лошадь:
    конь хороший есть у Хийси,
    есть на сопке — красногривый,
    мордой пламя изрыгает,
    огненный поток — ноздрями;
    455 все копыта — из железа,
    все конечности — из стали,
    может подниматься в гору,
    на уступ легко взбираться,
    коль на нем объездчик добрый,
    460 многоопытный наездник.
    Коль и этого все мало,
    ты возьми у Хийси лыжи,
    из ольхи — полозья Лемпо,
    палку толстую — у беса.
    465 Заскользи по землям Хийси,
    покатись по рощам Лемпо,
    пробеги по землям Хийси,
    пронесись по землям беса.
    Камень встретишь на дороге —
    470 пусть на части разлетится,
    на пути бревно увидишь —
    надвое пусть распадется,
    на пути герой возникнет —
    отшвырни его подальше.
    475 Убирайся вон, ненужный,
    муж дрянной, уйди скорее,
    до того, как день начнется,
    как заря забрезжит божья,
    до того, как солнце встанет,
    480 как петух подаст свой голос!
    Лишним — время убираться,
    уходить пора — поганым
    в час, когда сияет месяц,
    освещает путь светило.
    485 Если все же не отстанешь,
    не отступишь, пес безродный,
    у орла возьму я когти,
    крючья алчущего крови,
    чем хватает хищник мясо,
    490 чем добычу коршун держит.
    Ими я схвачу злодея,
    усмирю тебя, негодный:
    головой не пошевелишь,
    даже и дохнуть не сможешь.
    495 Ведь отстал же прежний Лемпо,
    сгинул матерью рожденный,
    лишь настало время божье,
    подоспела божья помощь,
    отступись и ты, безродный,
    500 выйди, выродок ужасный,
    сгинь, беспутная собака,
    уберись, кобель ничейный, —
    есть еще для бегства время,
    есть пока луна на небе!»
    505 Вековечный Вяйнямёйнен
    тут сказал слова такие:
    «Жить мне здесь совсем не худо,
    время проводить не плохо:
    мне печенка — вместо хлеба,
    510 жир — хорошая приправа,
    легкие на суп годятся,
    сало для еды подходит.
    Я поставлю наковальню
    посередке — в мякоть сердца,
    515 буду бить своей кувалдой
    в те места, где побольнее.
    Не спасешься ты вовеки,
    не избавишься от боли,
    если слов я не услышу,
    520 не узнаю заклинаний,
    не услышу слов побольше,
    тысячу заклятий разных.
    Не должны уйти познанья,
    вещие слова — угаснуть,
    525 знанья мощь — в земле погибнуть,
    хоть волхвы и умирают».
    Випунен, певец искусный,
    тот знаток могучих знаний,
    у кого в устах — премудрость,
    530 мощь великая — в утробе,
    тут раскрыл словесный короб,
    распахнул шкатулку песен,
    чтобы лучшие поведать,
    славные пропеть сказанья
    535 о причинах всех явлений,
    об истоках изначальных.
    Дети их не разумеют,
    их не все поют герои
    в этом возрасте унылом,
    540 в убывающие годы.
    Он раскрыл вещей начала,
    корни всяческих явлений,
    рассказал, как волей божьей,
    как велением господним
    545 сам собой родился воздух,
    из него возникли воды,
    воды выделили сушу,
    суша родила растенья.
    Пел, как месяц создавали,
    550 поднимали солнце в небо,
    ставили небес опоры,
    устанавливали звезды.
    То-то Випунен искусный
    пел умело, вдохновенно!
    555 Не слыхали, не видали
    никогда того доселе,
    чтобы кто-то пел получше,
    чтобы сказывал вернее,
    изо рта слова летели,
    560 с языка срывались речи —
    так рысак бросает ноги,
    жеребец лихой — копыта.
    Пел с восхода до заката,
    ночь за ночью пел бессонно.
    565 Даже солнце стало слушать,
    даже месяц загляделся.
    Волны замерли средь моря,
    буруны — в конце залива,
    перестали течь потоки,
    570 водопад затих на Рутье,
    Вуоксы бег остановился,
    Замер Иордан на месте.
    Вековечный Вяйнямёйнен,
    услыхав тех слов довольно,
    575 нужных слов запомнив много,
    выбрав лучшие заклятья,
    уходить уже собрался,
    выбираться стал из глотки,
    из утробы богатырской,
    580 из могучего желудка.
    Молвил старый Вяйнямёйнен:
    «Ой ты, Випу Антеройнен,
    ты раскрой свой рот пошире,
    челюсти раздвинь получше,
    585 чтоб мне выбраться отсюда,
    чтоб уйти домой скорее!»
    Випунен в ответ промолвил,
    высказал слова такие:
    «Ел я много, пил немало,
    590 тьму извел различной снеди,
    никогда не ел такого,
    как противный Вяйнямёйнен.
    Хорошо, что ты явился, —
    лучше, если бы убрался».
    595 Тут уж Випунен могучий
    обнажил в гримасе десны,
    рот большой раскрыл широко,
    челюсти свои раздвинул.
    Вековечный Вяйнямёйнен
    600 многознатца рот покинул,
    мужа вещего — утробу,
    грудь большого чародея.
    Выскользнул из уст разверстых,
    соскочил проворно наземь,
    605 словно белка золотая,
    златогрудая куница.
    Зашагал домой обратно,
    к кузнецу явился в кузню.
    Илмаринен вопрошает:
    610 «Нужные слова узнал ли,
    раздобыл ли заклинанья,
    чтобы сделать борт для лодки,
    для челна корму построить,
    мачту впереди поставить?»
    615 Вековечный Вяйнямёйнен
    сам сказал слова такие:
    «Сотню нужных слов услышал,
    тысячу набрал заклятий,
    вынес много из-под спуда,
    620 из укрытья — заклинаний».
    К лодке он свой путь направил,
    к стапелям своим волшебным,
    лодку там свою достроил,
    укрепил борта у лодки,
    625 у челна корму доделал,
    мачту впереди поставил:
    сделал лодку без тесанья,
    без щепы корабль построил.

    Песнь восемнадцатая



    Вяйнямёйнен на новой лодке плывет сватать деву Похьелы, стихи 1-40. — Сестра Илмаринена увидела его и, поговорив с ним, узнала о цели его поездки. Она спешит сообщить брату, что заработанная им когда-то в Похьеле невеста — в опасности, с. 41–266. — Илмаринен после сборов и приготовлений также спешит на лошади по берегу в Похьелу, с. 267–470. — Увидев, что прибывают сваты, хозяйка Похьелы советует дочери выйти замуж за Вяйнямёйнена, с. 471–634. — Девушка, однако, обещает выйти за Илмаринена, выковавшего сампо, а уже подоспевшему в избу Вяйнямёйнену дает отказ, с. 635–706.

    Вековечный Вяйнямёйнен,
    пораздумав, поразмыслив,
    присмотреть решил невесту,
    длиннокосую сосватать
    5 в темной Похьеле туманной,
    в сумеречной Сариоле,
    славную девицу Похьи,
    знаменитую невесту.
    Лодку в синий цвет покрасил,
    10 половину судна — в красный,
    золотом расцветил перед,
    серебром корму отделал.
    Вот однажды рано утром,
    на рассвете, спозаранок
    15 свой корабль спустил на воду,
    стодощатый челн — на волны,
    с крепких бревен окоренных,
    с мощных стапелей[127] сосновых.
    Мачту поднял посредине,
    20 паруса на ней расправил,
    натянул на рею красный,
    на другую рею — синий.
    Сам степенно сходит в лодку,
    в челн спускается неспешно.
    25 Вот плывет герой по морю,
    по синеющим просторам.
    Говорит слова такие,
    молвит он такие речи:
    «Ты сойди в мой челн, Создатель,
    30 в эту лодку, Милосердный,
    слабосильному поддержкой,
    малорослому опорой
    на больших просторах ясных,
    на волнах морских широких.
    35 Ветер, дуй, баюкай лодку,
    волны, мой челнок несите,
    чтобы не грести руками,
    гладь воды веслом не трогать,
    по морю несите лодку,
    40 по широкому простору!»
    Анникки, чье имя славно,
    дева ночи, дочь потемков,
    что сумерничает долго,
    что встает до зорьки ранней,
    45 поутру белье стирала,
    одеянья полоскала
    на конце причалов красных,
    на краю мостков широких,
    там на острове туманном,
    50 там на сумеречном мысе.
    Обернулась, огляделась,
    глянула на мир прекрасный,
    зорко в небо посмотрела,
    берег моря оглядела:
    55 на́ небе сияло солнце,
    на море блистали волны.
    Бросила свой взор на море,
    посмотрела вдаль под солнце
    через устье речки Суоми,
    60 воды Вяйнолы широкой:
    видит черное на море,
    видит синее на волнах.
    Слово молвила, сказала,
    изрекла слова такие:
    65 «Что там на море чернеет,
    что там на волнах синеет?
    Если ты гусей станица
    или милых уток стая,
    поднимись скорей на крыльях,
    70 улети повыше в небо!
    Если ты лососей луда
    иль скопленье прочей рыбы,
    уплывай скорей подальше,
    уходи в глубины моря!
    75 Был бы ты скалистой лудой
    иль корягой водяною,
    на тебя б волна катилась,
    набегал бы вал могучий».
    Лодка новая подходит,
    80 подплывает челн все ближе
    к краю мглистого мысочка,
    к берегу косы туманной.
    Анникки, чье имя славно,
    поняла, что челн подходит,
    85 стодощатый — подплывает.
    Так промолвила, сказала:
    «Если ты челночек брата,
    батюшки кораблик новый,
    подплывай к родным причалам,
    90 поверни к родному дому,
    к гавани родимой — носом,
    к пристаням чужим — кормою!
    Если ты чужая лодка,
    проплывай скорее мимо,
    95 поверни к другим причалам,
    к этим пристаням — кормою!»
    Не была своею лодка,
    не была и чужеземной.
    Это лодка старца Вяйно,
    100 вечного певца кораблик.
    Вяйнямёйнен подплывает,
    разговор начать желает:
    весть отдать, принять другую,
    третью — громко всем поведать.
    105 Анникки, чье имя славно,
    дева ночи, дочь потемков,
    корабельщика спросила:
    «Ты куда собрался, Вяйно,
    заводей жених, поехал,
    110 снарядился, муж прекрасный?»
    Вековечный Вяйнямёйнен
    так из лодки отвечает:
    «Собрался на ловлю лоха,
    выехал на нерест кумжи
    115 к черному потоку Туони,
    к омутам глубокой Сары».
    Анникки, чье имя славно,
    говорит слова такие:
    «Не мели-ка ты пустое,
    120 время нереста я знаю!
    Батюшка мой по-иному,
    по-другому мой родитель
    уезжал ловить лососей,
    отправлялся брать тайменей:
    125 был набит корабль сетями,
    был заполнен челн снастями:
    тут и сети, и веревки,
    сбоку ботала лежали,
    остроги — на днище лодки,
    130 на корме — шесты большие.
    Ты куда собрался, Вяйно,
    Увантолы муж, поехал?»
    Молвил старый Вяйнямёйнен:
    «Добывать гусей поехал
    135 к токовищам пестрокрылых,
    к игрищам слюнявоклювых
    на проливах дальней Саксы[128],
    на речных открытых плесах!»
    Анникки, чье имя славно,
    140 слово молвила, сказала:
    «Лжет ли кто, я сразу вижу,
    говорит ли правду, — слышу.
    Батюшка мой по-иному,
    по-другому мой родитель
    145 шел охотиться на гуся,
    шел на игры красноклювых:
    лук упругий был натянут,
    самострел взведен красивый,
    пес на поводке был черный,
    150 поводок привязан к луку,
    лайка берегом бежала,
    по камням щенки скакали.
    Признавайся, Вяйнямёйнен,
    ты куда свой путь направил?»
    155 Молвил старый Вяйнямёйнен:
    «Ну а если б я поехал,
    скажем, на войну большую,
    на великое сраженье,
    где в крови по икры бродят,
    160 бьются в красной — по колено!»
    Анникки все повторяет,
    дева с брошкой оловянной:
    «Знаю, как идут в сраженье.
    Вот когда отец, бывало,
    165 ехал на войну большую,
    на великое сраженье,
    сто мужей на веслах было,
    тысяча — была без весел,
    на носу у лодки — луки,
    170 острые мечи — на скамьях.
    Говори скорей всю правду,
    всю поведай, без утайки:
    ты куда собрался, Вяйно,
    Сувантолы муж, поехал?»
    175 Вот тогда-то Вяйнямёйнен
    слово молвил, так заметил:
    «Ты сойди в мой челн, девица,
    в лодочку садись, красотка,
    я поведаю всю правду,
    180 всю открою, без утайки!»
    Анникки в ответ сказала,
    дева с брошкой оловянной:
    «Пусть к тебе садится ветер,
    вихрь опустится весенний!
    185 Я челнок твой опрокину,
    кверху дном поставлю лодку,
    если правды не услышу.
    Ты куда надумал ехать,
    знать хочу теперь всю правду,
    190 без утайки, без обмана».
    Тут уж старый Вяйнямёйнен
    слово молвил, так заметил:
    «Что ж, скажу теперь всю правду,
    хоть до этого лукавил:
    195 девушку поехал сватать,
    добывать себе невесту
    в темной Похьеле туманной,
    в сумеречной Сариоле,
    что героев пожирает,
    200 что мужей в пучине топит».
    Анникки, чье имя славно,
    дева ночи, дочь потемков,
    лишь всю правду услыхала
    без обмана, без утайки —
    205 бросила стирать одежды,
    полоскать не стала платья
    на краю мостков широких,
    на конце причалов красных.
    Собрала одежды в узел,
    210 забрала подолы в руку,
    скорым шагом заспешила,
    заспешила, побежала.
    К кузнецу домой явилась,
    в кузницу пришла девица.
    215 Там кователь Илмаринен,
    вечный мастер дел кузнечных,
    мастерил скамью стальную,
    ту серебряную лавку.
    На затылке — с локоть пепла,
    220 копоти с вершок — на шее.
    Стала Анникки у двери,
    слово молвила, сказала:
    «Братец милый, Илмаринен,
    вечный мастер дел кузнечных!
    225 Челночок мне сделай ткацкий,
    кольца выкуй, перстни сделай,
    золотые серьги — в уши,
    пять иль шесть цепочек — в пояс,
    правду всю тебе открою
    230 без обмана, без утайки!»
    Так ответил Илмаринен:
    «Коли доброй будет новость,
    сделаю челнок чудесный,
    славные скую колечки,
    235 крестик сделаю нательный,
    головное украшенье.
    Коль дурною будет новость,
    даже прежние сломаю,
    брошу в пламя украшенья,
    240 зашвырну их под горнило!»
    Анникки, чье имя славно,
    говорит слова такие:
    «Ой ты, братец Илмаринен,
    думаешь ли брать невесту,
    245 что уже давно сосватал,
    сговорил в свои супруги?
    Все куешь ты, все хлопочешь,
    все стучишь без передышки,
    летом делаешь подковы,
    250 удила куешь зимою,
    сани мастеришь ночами,
    расписные строишь днями,
    чтобы в Похьелу поехать,
    чтобы девицу сосватать.
    255 Знай: нашлись и похитрее,
    попроворней отыскались —
    девушку твою увозят,
    суженую похищают,
    ту, что сватал ты два года,
    260 что присматривал три лета, —
    старый Вяйнямёйнен едет,
    по морским волнам несется
    в лодке с золотой кормою,
    на корме с прави́лом медным,
    265 в Похью темную стремится,
    в сумрачную Сариолу».
    Кузнеца взяла обида,
    мастера — досада злая,
    клещи выронил кователь,
    270 выпустил из рук кувалду.
    Слово вымолвил кователь:
    «Анникки, моя сестрица,
    смастерю челнок чудесный,
    накую красивых перстней,
    275 пару золотых сережек,
    кучу поясных цепочек,
    сладкую согрей мне баню,
    всю обдай медовым паром.
    Тонкими топи дровами,
    280 мелкою щепой ольховой.
    Набери золы немного,
    щелоку свари маленько,
    чтобы голову мне вымыть,
    чтобы добела отмыться
    285 от осеннего нагара,
    зимней копоти и сажи».
    Анникки, чье имя славно,
    хоронясь, топила баню
    ветром сваленной лесиной,
    290 молнией сраженным кряжем.
    В падуне брала каменья,
    в каменку несла — для пара,
    чистую носила воду,
    из ключа любви таскала,
    295 в рощице ломала ветки,
    веничек любви вязала,
    парила медовый веник,
    грела на медовом камне,
    из золы варила щелок,
    300 мыло жидкое — из жира,
    пенистый, шипучий щелок,
    мыло мыльное — для брата,
    чтоб жених намылил кудри,
    добела все тело вымыл.
    305 Сам кователь Илмаринен,
    славный мастер вековечный,
    наковал колец для девы,
    починил ее подвески,
    сделал все, пока топилась,
    310 подготавливалась баня,
    передал девице в руки.
    Дева так ему сказала:
    «Баню я уже нагрела,
    протопила, продымила,
    315 я распарила твой веник,
    лист любовный распушила.
    Парься всласть, родимый братец,
    лей себе водицу вволю,
    чтоб как лен белели кудри,
    320 чтоб как снег лицо сияло».
    Вот кователь Илмаринен
    сам пошел в парную баню,
    всласть напарился, намылся,
    наплескался, накупался,
    325 вымыл он лицо до лоска,
    уголочки глаз — до блеска,
    как яичко стала шея,
    белым — тело молодое.
    Как пришел домой из бани,
    330 не смогли узнать героя:
    так лицо красиво было,
    так румяны были щеки.
    Он сказал слова такие:
    «Анникки, моя сестрица!
    335 Дай рубашку мне льняную,
    праздничные одеянья,
    чтобы мне принарядиться,
    жениха надеть одежды!»
    Анникки, чье имя славно,
    340 подала рубашку брату,
    на красивый стан помытый,
    на распаренное тело.
    Принесла штаны в обтяжку,
    те, что мать когда-то сшила, —
    345 брату на крутые бедра,
    на его литые ноги.
    Мягкие дала чулочки,
    те, что мать вязала в девках, —
    брату на тугие икры,
    350 на упитанные ноги.
    Добрую приносит обувь,
    в Саксе шитые сапожки,
    на чулочки шерстяные,
    те, что мать вязала в девках.
    355 Синюю дала поддевку
    с темно-рыжею подкладкой
    на тончайшую рубашку,
    полотняную сорочку.
    Подала кафтан суконный
    360 с расклешенными полами —
    натянуть поверх поддевки,
    новенький кафтан, с иголки,
    шубу с тысячью застежек,
    с сотней петелек красивых —
    365 натянуть поверх кафтана,
    что обшит сукном прекрасным.
    Принесла кушак на пояс,
    золотом обшитый чистым,
    тканный матерью в девицах,
    370 связанный в девичьи годы.
    Варежки дала с узором,
    с кромкой золотой перчатки,
    что вязали дети Лаппи
    для красивых рук героя.
    375 Принесла высокий ки́вер[129],
    шлем — на кудри золотые,
    купленный отцом когда-то,
    в женихах приобретенный.
    Вот кователь Илмаринен
    380 облачился, снарядился,
    приготовился к поездке.
    Сак сказал рабу кователь:
    «Стригунка впряги мне в сани,
    рыжего коня — в кошевку,
    385 чтоб в дорогу я пустился,
    чтобы в Похьелу поехал!»
    Так на это раб ответил:
    «Шесть коней у нас хороших,
    жеребцов, овес жующих.
    390 Заложить какого в сани?»
    Слово молвил Илмаринен:
    «Жеребца возьми из лучших,
    заложи коня в кошевку,
    запряги гнедого в сани!
    395 Шесть бубенчиков[130] хороших,
    целых семь кукушек синих
    на дуге расставь для звона,
    на гужах развесь для гуда,
    чтоб девицы любовались,
    400 чтоб красотки восхищались!
    Принеси медвежью шкуру
    мне на сани для сиденья,
    шкуру принеси тюленью
    для навеса над санями».
    405 Вот работник самый верный,
    тот батрак, слуга наемный,
    жеребца завел в оглобли,
    заложил гнедого в сани.
    Шесть бубенчиков расставил,
    410 целых семь кукушек синих
    на дуге звенеть развесил,
    на гужах гудеть заставил.
    Притащил медвежью шкуру
    на хозяйское сиденье,
    415 шкуру приволок тюленью
    для навеса над санями.
    Сам кователь Илмаринен,
    славный мастер вековечный,
    бога Укко умоляет,
    420 Павванену шлет молитву:
    «Ты насыпь мне снега, Укко,
    намети пороши тонкой,
    чтоб мои скользили сани,
    чтобы пошевни катились!»
    425 Вот насыпал снега Укко,
    тонкой набросал пороши,
    стебли вереска засыпал,
    ягод веточки упрятал.
    Тут кователь Илмаринен
    430 сел в свои стальные сани,
    сам сказал слова такие,
    произнес такие речи:
    «Боже, сядь со мною в сани,
    ты возьмись за вожжи, Счастье!
    435 Счастье рвать вожжей не будет,
    Бог ломать саней не станет!»
    Вожжи в руку взял кователь,
    принял кнут в другую руку,
    жеребца кнутом ударил,
    440 произнес слова такие:
    «Ну-ка, двигай, Белолобый,
    шевелись, льняная грива!»
    Конь трусит, кователь едет
    по морским песчаным гребням,
    445 по заливам медоносным,
    по холмам, ольхой поросшим,
    с цоканьем вдоль моря мчится,
    по песку со звоном скачет;
    по глазам песчинки хлещут,
    450 море в грудь швыряет брызги.
    Мчится день, второй несется,
    вот уже и третий едет.
    Лишь на третий день кователь
    нагоняет старца Вяйно.
    455 Так сказал он, так промолвил,
    произнес слова такие:
    «Ой ты, старый Вяйнямёйнен,
    по рукам давай ударим —
    будем сватать, состязаясь,
    460 соревнуясь, брать невесту:
    не берут невесту силой,
    против воли не увозят».
    Молвил старый Вяйнямёйнен:
    «Я на уговор согласен —
    465 не берут невесту силой,
    против воли не увозят.
    За того идти девице,
    за кого сама захочет.
    Пусть досада будет легкой,
    470 пусть недолгою — обида».
    Вот продолжили поездку
    каждый по своей дороге:
    челн бежал — метались волны,
    конь скакал — земля гудела.
    475 Времени прошло немного,
    пролетело лишь мгновенье.
    Вот залаял пес дворовый,
    сторож крепостной затявкал
    в Похьеле извечно темной,
    480 в этой крепкой Сариоле.
    Он сперва тихонько лаял,
    редко тявкал поначалу,
    задом к пожне прижимаясь,
    по земле хвостом стегая.
    485 Говорит хозяин Похьи:
    «Ты пойди проведай, дочка,
    что там лает пес дворовый,
    что там воет вислоухий».
    Так ответила девица:
    490 «Некогда, отец родимый!
    Хлев огромный чистить надо,
    обрядить большое стадо,
    жернова́[131] вертеть большие,
    сеять мелкую мучицу.
    495 Жернов, тяжкий, мелет мелко,
    я же — мельник слабосильный».
    Тихо лает пес проклятый,
    серый страж рычит негромко.
    Говорит хозяин Похьи:
    500 «Посмотреть сходи, старуха,
    отчего там Серый лает,
    тявкает хранитель замка!»
    Так ответила хозяйка:
    «Недосуг, работы много —
    505 мне кормить семью большую:
    нужно полдник приготовить,
    хлеб испечь, скатать ковригу,
    замесить крутое тесто.
    Хлеб велик — мелка мучица,
    510 я же — пекарь слабосильный».
    Говорит хозяин Похьи:
    «Вечно недосуг хозяйкам,
    заняты всегда девицы,
    хоть сидят у печки, греясь,
    515 хоть валяются в постели.
    Посмотреть сходи, сыночек!»
    Сын сказал слова такие:
    «Недосуг, работы много —
    мне топор поправить надо,
    520 дерево свалить большое,
    нарубить поленьев тонких,
    дров поленницу поставить.
    Дров — гора, поленья тонки,
    дровосек я слабосильный!»
    525 Лает пес без передышки,
    заливается дворовый,
    гавкает собака злая,
    сторож острова ярится,
    задом к пожне прижимаясь,
    530 хвост поджав между ногами.
    Говорит хозяин Похьи:
    «Серый зря не станет лаять,
    пес матерый — выть напрасно.
    Не рычит же он на сосны!»
    535 Сам отправился разведать.
    Через двор прошел хозяин,
    к дальней ниве прогулялся,
    к заднему пришел загону.
    По носу собаки глянул,
    540 в направленье морды псиной
    на вершины ветровые,
    на ольховые макушки.
    Вот уже хозяин понял,
    почему так Серый лает,
    545 гавкает земли избранник,
    тявкает мохнатохвостый:
    лодка красная спешила
    по заливу Лемменлахти,
    расписные санки мчались
    550 вдоль опушки Симасало.
    Тут же Похьелы хозяин
    в дом направился поспешно,
    быстро в избу возвратился,
    слово молвил, так заметил:
    555 «Гости едут издалека,
    синим морем поспешают,
    в расписных санях несутся
    вдоль опушки Симасало,
    на челнах плывут огромных
    560 ближним берегом залива».
    Говорит хозяйка Похьи:
    «По каким узнать приметам,
    что за гости прибывают?
    Ой ты, маленькая дева!
    565 Положи в огонь рябину,
    дерево святое — в пламя.
    Коли кровь сочиться будет,
    значит, к нам идут с войною.
    Коль вода сочиться будет,
    570 прибывают гости с миром».
    Маленькая дева Похьи,
    та послушная служанка,
    бросила в огонь рябину,
    дерево святое — в пламя.
    575 Кровь из веток не сочилась,
    не текла ни кровь, ни влага —
    мед струился из рябины,
    сима сладкая сочилась.
    Из угла старуха молвит,
    580 из-под тряпок — приживалка:
    «Если мед бежит из ветки,
    сима сладкая сочится,
    это значит: гости едут,
    поезжа́не[132] прибывают».
    585 Тут уж Похьелы хозяйка,
    за хозяйкою — и дочка,
    быстро за порог скользнула,
    выбежала на подворье,
    взгляд свой бросила на море,
    590 обратила взор под солнце.
    Видит: судно подплывает,
    лодка новая несется,
    стодощатый челн подходит
    по заливу Лемменлахти.
    595 Лодочка сверкает синим,
    челночок блистает красным.
    В лодке муж сидит красивый,
    держит медное кормило.
    Видит: конь стремится резвый,
    600 сани красные несутся,
    расписные едут быстро
    вдоль опушки Симасало.
    Золотые семь кукушек
    на дуге кукуют звонко,
    605 шесть звоночков, птичек синих,
    на гужах поют, ликуют,
    статный муж сидит в кошевке,
    сам герой упряжкой правит.
    Молвит Похьелы хозяйка,
    610 говорит слова такие:
    «За кого из них ты выйдешь,
    если захотят сосватать,
    пригласят подругой вечной,
    курочкой родной под мышку?
    615 Тот, кто в лодке подъезжает,
    на челне несется красном
    по заливу Лемменлахти,
    это — старый Вяйнямёйнен,
    на челне везет богатства,
    620 ценности — в огромной лодке.
    Тот, кто в санках подъезжает,
    в пестрых пошевнях несется
    вдоль опушки Симасало,
    это — славный Илмаринен,
    625 он везет пустые враки,
    полный короб обещаний.
    Как войдут в жилище сваты,
    принеси им кружку меда,
    в братине подай двуручной,
    630 протяни тому напиток,
    за кого ты замуж хочешь!
    Поднеси ты кружку Вяйно:
    он везет с собой богатства,
    ценности — в огромной лодке».
    635 Тут красавица из Похьи
    так разумно отвечала:
    «Ой ты, матушка родная,
    славная моя пестунья!
    Выхожу не за богатство,
    640 не за славу, не за имя —
    за красивого героя,
    за высокий стан прекрасный.
    Да к тому ж девиц и прежде
    не меняли на богатства.
    645 Деву надо выдать даром
    Илмаринену в невесты,
    он ведь выковал нам сампо,
    сделал крышку расписную».
    Говорит хозяйка Похьи:
    650 «Глупенькая ты овечка —
    к кузнецу идешь ты в жены,
    к вечно потному — в супруги,
    чтоб стирать ему рубашки,
    отмывать от сажи кудри!»
    655 Так ответила девица,
    молвила слова такие:
    «Не пойду за старца Вяйно,
    дряхлому женой не стану,
    будут с ним одни заботы,
    660 с престарелым — лишь печали».
    Вековечный Вяйнямёйнен
    в доме первым оказался.
    Лодку красную причалил,
    свой корабль поставил синий
    665 на катки из твердой стали,
    на мостки из красной меди,
    сам направился в жилище,
    поспешил под крышу дома,
    у дверей остановился,
    670 став под матицей, промолвил,
    произнес слова такие,
    высказал такие речи:
    «Станешь ли моей женою,
    вековечною подругой,
    675 неизменною супругой,
    курочкою мне под мышку?»
    Тут красавица из Похьи
    поспешила так ответить:
    «Вытесал ли ты мне лодку,
    680 сделал ли большое судно
    из кусочков веретенца,
    из осколков льнотрепалки?»
    Молвил старый Вяйнямёйнен,
    сам сказал слова такие:
    685 «Славное я сделал судно,
    вытесал корабль добротный,
    он устойчив даже в бурю,
    он надежен в непогоду.
    Может плыть и против ветра,
    690 через волны проноситься,
    пузырем скользить по гребням,
    легкой двигаться кувшинкой
    по широким водам Похьи,
    по волнам, по гребням пенным».
    695 Тут красавица из Похьи
    так промолвила, сказала:
    «С моря муж мне не по нраву,
    не по сердцу мореходец:
    ветер ум уносит в море,
    700 вихрь весенний сушит разум.
    Не бывать мне за тобою,
    не могу я дать согласье
    стать твоей подругой вечной,
    курочкой тебе под мышку,
    705 чтоб стелить тебе постели,
    чтоб взбивать тебе подушки».

    Песнь девятнадцатая



    Илмаринен входит в дом Похьелы, сватает деву Похьи и получает опасные задания, стихи 1-32. — Благодаря советам девы Похьи благополучно выполняет трудные задания: перепахивает змеиное поле, добывает медведя Туонелы, волка Маналы, вылавливает большую щуку из реки Туонелы, с. 33–344. — Хозяйка Похьелы обещает выдать свою дочь и заключает брачный союз с Илмариненом, с. 345–498. — Огорченный Вяйнямёйнен возвращается из Похьелы и запрещает состязаться в сватовстве с молодыми, с. 499–518.

    Тут кователь Илмаринен,
    славный мастер вековечный,
    в дом решительно проходит,
    в избу Похьелы вступает.
    5 Вот приносят кружку с медом,
    братину с напитком сладким,
    Илмаринену подносят.
    Так промолвил Илмаринен:
    «До поры, пока на свете
    10 золотой сияет месяц,
    пить не стану я напитка,
    коль невесты не увижу.
    Подготовлена ли дева,
    собрана ли в путь невеста?»
    15 Тут уж Похьелы хозяйка
    слово молвила, сказала:
    «Трудно деву подготовить,
    нелегко собрать невесту:
    не совсем нога обута,
    20 не обута и другая.
    Деву тотчас подготовят,
    снарядят невесту сразу,
    лишь гадючье поле вспашешь,
    взбороздишь змеиный выгон,
    25 чтоб сохой земли не трогать,
    плугом пашни не касаться.
    Вспахивал ту ниву Хийси,
    бороздил когда-то Лемпо
    бронзовыми лемехами,
    30 огневыми сошниками.
    Даже мой сынок несчастный
    клин невспаханным оставил».
    Тут кователь Илмаринен
    к девушке пошел в светелку,
    35 сам сказал слова такие:
    «Дева ночи, дочь потемков!
    Помнишь ли, как здесь когда-то
    новое ковал я сампо,
    делал крышку расписную?
    40 Поклялась ты вечной клятвой
    перед божеством верховным,
    перед ликом всемогущим,
    обещала стать моею
    вековечною супругой,
    45 мужу славному подругой,
    курочкой ему под мышку.
    Мать тогда лишь обещает
    дочь свою родную выдать,
    как взрыхлю я клин змеиный,
    50 как вспашу гадючью ниву».
    Тут пришла на помощь дева,
    подала совет герою:
    «Ох, кователь Илмаринен,
    славный мастер вековечный!
    55 Золотую сошку сделай,
    плуг серебряный сработай.
    Им взрыхлишь ты клин змеиный,
    им гадючье поле вспашешь».
    Вот кователь Илмаринен
    60 бросил золото в горнило,
    серебро — в очаг кузнечный,
    сошку выковал неспешно,
    сделал башмаки из стали,
    па́голенки[133] — из железа,
    65 натянул себе на ноги,
    наложил себе на икры,
    облачился в крепкий панцирь,
    пояса надел стальные,
    взял железные перчатки,
    70 каменные рукавицы,
    выбрал огненную лошадь,
    мерина запряг из лучших,
    ниву бороздить пустился,
    начал вспахивать поляну.
    75 Видит: головы вертятся,
    черепа шипят, грозятся.
    Он сказал слова такие:
    «О змея, творенье Бога,
    голову твою кто поднял,
    80 кто заставил, кто понудил
    голову — тянуться кверху,
    шею гибкую — не гнуться?
    Уходи скорей с дороги,
    уползай в траву сухую,
    85 ускользай в сырой валежник,
    в мураве густой укройся.
    Если голову поднимешь,
    Укко череп твой проломит,
    стрелами пробьет стальными,
    90 размозжит железным градом».
    Вот вспахал гадючье поле,
    вот разрыхлил клин змеиный,
    вывернул всех змей на бровки,
    поднял всех гадюк на гребни.
    95 Он сказал, работу справив:
    «Я вспахал гадючье поле,
    взбороздил змеиный выгон,
    обработал клин червивый.
    Приведут ли мне девицу,
    100 отдадут ли мне невесту?»
    Тут уж Похьелы хозяйка
    слово молвила, сказала:
    «Приведут тебе девицу,
    отдадут тебе невесту,
    105 коль возьмешь медведя Туони,
    коль взнуздаешь волка Маны
    в чащах Туонелы дремучих,
    за дворами хижин Маны.
    Сотни укрощать пытались —
    110 не пришел никто обратно».
    Тут кователь Илмаринен
    поспешил в светелку к деве,
    так сказал он, так промолвил:
    «Снова мне заданье дали —
    115 волка Маналы доставить,
    привести медведя Туони
    из лесов дремучих Туони,
    Маналы окраин дальних».
    Тут пришла на помощь дева,
    120 подала совет герою:
    «Ох, кователь Илмаринен,
    славный мастер вековечный,
    сделай удила стальные,
    недоуздок скуй железный
    125 на скале среди потока,
    между трех порогов пенных!
    Только так возьмешь медведя,
    волка Маналы взнуздаешь».
    Вот кователь Илмаринен,
    130 славный мастер вековечный,
    удила из стали сделал,
    недоуздок — из железа
    на скале среди потока,
    между трех порогов пенных.
    135 Укрощать пустился зверя,
    сам сказал слова такие:
    «Дева дымки, дочка хмари!
    Решетом насей тумана,
    хмари натруси погуще
    140 на звериные тропинки,
    чтоб шагов не слышно было,
    чтобы звери не пугались!»
    Вот взнуздал кователь волка,
    вот надел медведю оброть
    145 средь боров песчаных Туони,
    в глубине чащобы синей.
    Он сказал, придя обратно:
    «Отдавай, хозяйка, дочку —
    взял я Туонелы медведя,
    150 волка Маналы осилил».
    Тут уж Похьелы хозяйка
    так промолвила, сказала:
    «Отдадут тебе морянку,
    утку синюю уступят,
    155 коль возьмешь большую щуку,
    рыбу верткую — в потоке,
    в Туонеле-реке изловишь,
    в устье Маналы поймаешь,
    в воду невода не бросив,
    160 сеть ручную не поставив.
    Сто мужей ловить пытались —
    не пришел никто обратно».
    Илмаринен омрачился,
    опечалился кователь.
    165 Поспешил в светелку к деве,
    вымолвил слова такие:
    «Мне работу поручили,
    потрудней заданье дали:
    изловить большую щуку,
    170 рыбу верткую — в потоке,
    в этих черных водах Туони,
    в устье Маналы извечной,
    без сетей, без всякой снасти,
    без другого снаряженья».
    175 Тут пришла на помощь дева,
    подала совет герою:
    «Ох, кователь Илмаринен!
    Не горюй ты, не печалься!
    Выкуй огненную птицу,
    180 грифа пламенного сделай!
    Он тебе поймает щуку,
    рыбу верткую, большую
    в этих черных водах Туони,
    в устье Маналы извечной».
    185 Вот кователь Илмаринен,
    славный мастер вековечный,
    сделал огненную птицу,
    грифа пламенного создал,
    когти выковал из стали,
    190 из железа лапы сделал,
    крылья — из бортов от лодки.
    Там взошел орлу на спину,
    между крыльями уселся
    на хребте огромной птицы.
    195 Стал давать орлу советы,
    наставленья — птице неба:
    «Мой орел, мой гриф крылатый!
    Ты лети, куда направлю, —
    к черному потоку Туони,
    200 к устью Маналы извечной!
    Там возьмешь большую щуку,
    рыбу верткую поймаешь!»
    Вот летит орел прекрасный,
    машет крыльями могучий,
    205 чтоб схватить в потоке щуку,
    страшнозубую — в пучине,
    в водах Туонелы глубокой,
    в устье Маналы извечной.
    По воде крылом проводит,
    210 достает другим до неба,
    бороздит когтями море,
    клювом луды задевает.
    Вот кователь Илмаринен
    стал искать большую щуку
    215 в водах Туонелы глубокой —
    рядом с ним орел на страже.
    Водяной из волн поднялся,
    крепко в кузнеца вцепился,
    гриф напал на водяного,
    220 шею вывернул злодею,
    голову пригнул каналье,
    в тину затолкал поглубже.
    Появилась щука Туони,
    приплыла воды собака.
    225 Не из малых эта щука,
    рыба эта не из крупных:
    в две секиры — язычище,
    зубы — каждый с грабловище,
    пасть — огромных три порога,
    230 в семь челнов — длина хребтины.
    Кузнеца схватить хотела,
    проглотить живьем желала.
    Прилетел орел свирепый,
    яростная птица неба.
    235 Не из малых был орлище,
    был орел не из великих:
    зев орлиный — в сто саженей,
    глотка — в целых шесть порогов,
    был язык длиной в шесть копий,
    240 в пять серпов — орлиный коготь.
    Увидал большую щуку,
    рыбу верткую приметил,
    налетел, вцепился в щуку,
    чешую пронзил когтями.
    245 Вот тогда большая щука,
    рыба верткая в потоке,
    потащила птицу в воду,
    потянула в глубь морскую.
    Вырвался орел из глуби,
    250 из воды поднялся в небо,
    муть лишь черную оставил
    на просторах вод прозрачных.
    Полетал он, покружился,
    сделал новую попытку,
    255 острый коготь свой вонзает
    в спину той огромной щуки,
    в крепкий горб речной собаки,
    вот второй вонзает коготь
    в твердую скалу стальную,
    260 в бок железного утеса.
    Отскочил от камня коготь,
    лишь чуть-чуть утес царапнул,
    щука в волны ускользнула,
    чудище ушло под воду
    265 из когтей орлиной лапы,
    из железных пальцев грифа,
    на боку — следы от когтя,
    на плечах — большие раны.
    Вот орел — стальные когти —
    270 снова ринулся на щуку;
    пламенем сверкали крылья,
    жаром очи полыхали.
    Ухватил когтями щуку,
    лапою — воды собаку.
    275 Вытащил большую щуку,
    ту уродину речную,
    вырвал из-под волн глубоких
    на прозрачную поверхность.
    Так орел железнопалый
    280 только лишь с попытки третьей
    одолел ту щуку Туони,
    рыбу верткую, большую
    выловил в потоке Туони,
    в устье Маналы извечной:
    285 не была вода водою —
    месивом была чешуек,
    даже воздух был не воздух —
    тучею орлиных перьев.
    Вот орел — стальные когти —
    290 перенес большую щуку
    на высокий дуб с плодами,
    на сосну с широкой кроной.
    Там на вкус ее отведал,
    распорол у рыбы брюхо,
    295 отщипнул груди кусочек.
    напрочь голову отрезал.
    Тут сказал орлу кователь:
    «Ой, орел ты злополучный,
    что за птица ты дрянная,
    300 что за чудище такое,
    коль успел отведать щуки,
    распороть у рыбы брюхо,
    отщипнуть груди кусочек,
    напрочь голову отрезать?»
    305 Вот орел — железный коготь —
    рассердясь, в полет пустился,
    высоко вознесся в небо,
    к краю облака большого:
    мчались тучи, твердь скрипела,
    310 крышки неба накренялись,
    божья радуга сломалась,
    лунные рога согнулись.
    Тут кователь Илмаринен
    голову приносит щучью —
    315 свой подарок для свекрови.
    Так сказал он, так промолвил:
    «Пусть сиденьем будет вечным
    в доме Похьелы прекрасной».
    Он сказал слова такие,
    320 так сказал, такое молвил:
    «Я вспахал гадючье поле,
    взбороздил змеиный выгон,
    волка Маналы осилил,
    заковал медведя Туони.
    325 Я поймал большую щуку,
    рыбу мощную осилил,
    взял в потоке темной Туони,
    в устье Маналы извечной.
    Отдадите ли девицу,
    330 приведете ли невесту?»
    Молвила хозяйка Похьи:
    «Поступил ты очень дурно —
    напрочь голову отрезал,
    распорол у рыбы брюхо,
    335 отщипнул груди кусочек,
    мяса щучьего отведал!»
    Тут кователь Илмаринен
    произнес слова такие:
    «Нет добычи без изъяна,
    340 взятой даже в лучшем месте,
    в водах Туонелы — тем паче,
    в устье Маналы извечной.
    Подготовлена ли дева,
    собрана ли в путь невеста?»
    345 Молвила хозяйка Похьи,
    изрекла слова такие:
    «Подготовлена невеста,
    собрана в дорогу дева.
    Уточку отдать придется,
    350 милую мою морянку,
    Илмаринену в невесты,
    кузнецу навек в супруги —
    спутницей ему до гроба,
    курочкой ему под мышку».
    355 На полу сидел ребенок,
    с пола так запел младенец:
    «Вот уже к жилищам нашим
    принеслась чужая птица,
    прилетел орел с востока,
    360 коршун с неба к нам примчался —
    бил крылом по тверди неба,
    мел другим поверхность моря,
    задевал хвостом за волны,
    головой небес касался.
    365 Покружился, повертелся,
    присмотрелся, пригляделся,
    на мужскую сел обитель,
    постучал по крыше клювом:
    из железа крыша замка —
    370 в крепость не сумел проникнуть.
    Покружился, повертелся,
    присмотрелся, пригляделся,
    полетел на женский терем,
    постучал по крыше клювом:
    375 крыша вся была из меди —
    в крепость не сумел проникнуть.
    Покружился, повертелся,
    присмотрелся, пригляделся,
    на девичью сел обитель,
    380 постучал по крыше клювом:
    крыша та была льняная —
    в крепость девичью проникнул.
    Подлетел к трубе высокой,
    на стреху вспорхнул оттуда,
    385 приоткрыл оконный ставень,
    опустился на окошко,
    сел орел на подоконник,
    на углу присел пернатый,
    стал рассматривать красавиц,
    390 вглядываться в длиннокосых,
    деву лучшую увидел,
    отыскал, что всех красивей,
    всех нежней, в венце
    жемчужном,
    всех милей, в венке цветочном.
    395 Вот орел ее хватает,
    цапает когтями коршун,
    лучшую берет из стаи,
    утку, что других стройнее,
    всех милее, всех нежнее,
    400 всех живее, всех белее.
    Ту схватил летун воздушный,
    ту зацапал, длинный коготь,
    что держала шею прямо,
    станом стройным выделялась,
    405 всех нежней была крылами,
    перышками всех красивей».
    Молвила хозяйка Похьи,
    так заметила, сказала:
    «Как узнал ты, подвене́чный[134],
    410 золотой мой, где услышал,
    что девица подрастает,
    длиннокосая взрослеет?
    Серебра ли блеск увидел,
    звон ли золота услышал,
    415 наше ль солнце вам светило,
    иль сиял наш ясный месяц?»
    C пола вымолвил младенец,
    нараспев сказал ребенок:
    «Так узнал он, подвенечный,
    420 так сумел найти, везучий,
    путь к избе девицы славной,
    ко двору красотки юной.
    Об отце гремела слава:
    он корабль большой построил.
    425 Cлава матери вернее:
    мать знатна прекрасным хлебом,
    караваями большими,
    хлебосольством знаменита.
    Так узнал он, подвенечный,
    430 догадался, чужедальний,
    что девица подрастает,
    нареченная взрослеет:
    по двору прошел однажды,
    прогулялся за амбаром
    435 как-то рано на рассвете,
    как-то в утреннюю пору,
    дым вставал, веревкой вился,
    сажа густо поднималась
    над избой девицы славной,
    440 над усадьбой знаменитой.
    Дева там муку молола,
    жернова сама вращала:
    рукоять кукушкой пела,
    уткой крякала лопа́тка[135],
    445 вечея́[136] сверчком звенела,
    жемчугами звякал жернов.
    Приходил он и вторично,
    прошагал по краю поля,
    девица брала марену,
    450 собирала желтый корень,
    парила одежды в красном,
    в желтом чане кипятила.
    В третий раз прошел он мимо
    под окошками девицы,
    455 услыхал, как ткет невеста,
    как постукивает бёрдо.
    Челночок в руках порхает,
    будто горностай в каменьях,
    щелкают пластины бёрда,
    460 будто дятлы на деревьях,
    вертится наво́й[137] проворно,
    словно белка между веток».
    Тут сама хозяйка Похьи
    так промолвила, сказала:
    «Дождалась теперь девица!
    465 Разве я не говорила:
    не кукуй в лесу еловом,
    весело не пой в долинах,
    прикрывай округлость шеи,
    470 белизну руки прекрасной,
    высоту девичьей груди,
    стройность всей своей фигуры!
    Осень целую твердила,
    лето все я убеждала,
    475 в пору страдную, весною,
    в посевные дни — вторично:
    тайную избу построим,
    крохотные в ней окошки,
    где бы ты ткала спокойно,
    480 ни́ченки[138] лишь поднимала,
    чтоб не знали, не слыхали
    женихи и сваты в Суоми!»
    C пола так сказал младенец,
    двухнедельный так воскликнул:
    485 «Cкрыть легко бывает лошадь,
    пышнохвостую упрятать,
    деву юную не спрячешь,
    длиннокосую не скроешь,
    хоть из камня сделай крепость,
    490 хоть ее средь моря выстрой,
    чтобы девушек там прятать,
    чтобы там растить красоток, —
    даже там девиц не спрятать,
    не укрыть и там красоток,
    495 чтобы сваты не прознали,
    женихи не разыскали,
    не явились в пышных шлемах
    на конях стальнокопытных! —
    Вот тогда-то Вяйнямёйнен,
    500 опечалясь, пригорюнясь,
    в путь обратный отправляясь,
    так сказал, такое молвил:
    «Горе, горе мне, бедняге!
    Отчего ж не догадался
    505 в ранней юности жениться,
    вовремя найти супругу!
    Только тот о всем жалеет,
    кто жалеет, что женился,
    что детей родил ребенком,
    510 что семью он создал юным».
    Остерег тут Вяйнямёйнен,
    заказал Сувантолайнен
    старцу зариться на юных,
    притязать на дев красивых,
    515 запретил соревноваться,
    взапуски грести на волнах,
    деву сватать, состязаясь,
    с тем тягаясь, кто моложе.

    Песнь двадцатая



    В Похьеле забивают к свадьбе большого быка, стихи 1-118. — Варят пиво, готовят угощения, с. 119–516. — Отправляют вестников созывать народ на свадьбу, не приглашают только Лемминкяйнена, с. 517–614.

    А сейчас о чем поведать,
    песнь о чем теперь продолжить?
    Вот о чем поведать надо,
    вот о чем продолжить песню.
    5 Мы споем о пире в Похье,
    о застолье в Юмалисте.
    Долго свадьбу собирали,
    припасали угощенья
    в этих Похьелы жилищах,
    10 в славных избах Сариолы.
    Что же к свадьбе припасали,
    к предстоящему застолью,
    к многолюдному веселью,
    к продолжительному пиру,
    15 чтобы весь народ насытить,
    накормить толпу большую?
    В Карьяле взрастал теленок,
    в Суоми бык тучнел огромный.
    Был не малым, не великим,
    20 был теленком подходящим.
    Хвост быка болтался в Хяме,
    голова моталась в Кеми[139],
    каждый рог был в сто саженей,
    морда бычья — в полтораста.
    25 Целую неделю ласка
    обегала бычью шею,
    ласточка весь день летела
    между бычьими рогами,
    если очень торопилась,
    30 коль в пути не отдыхала.
    Целый месяц белка мчалась
    от хвоста до холки бычьей —
    только все же и за месяц
    до конца не поспевала.
    35 Вот какой бычок огромный,
    вот какой теленок Суоми,
    взят был в Карьяле прекрасной,
    к Похьелы межам доставлен.
    Сто мужей в рога вцепились,
    40 в морду — тысяча героев,
    так быка домой тянули,
    в Похьелу сопровождали.
    Ковылял бычок вразвалку
    вдоль пролива Сариолы,
    45 мураву хватал с болотин,
    небо задевал хребтиной.
    Некому телка зарезать,
    заколоть быка большого,
    в Похье нет таких героев,
    50 нет среди большого рода,
    средь растущей молодежи,
    среди старших поколений.
    Вот пришел старик нездешний,
    Вироканнас[140] тот карельский.
    55 Он сказал слова такие:
    «Погоди, телок несносный,
    я приду с большой дубиной,
    с колотушкою огромной,
    меж рогов тебя ударю —
    60 впредь не будешь божьим летом
    мордою своей соваться,
    тыкаться поганым рылом
    в эти травы луговые
    у пролива Сариолы!»
    65 Забивать быка собрался,
    резать взялся Вироканнас,
    Палвойнен — держать скотину.
    Головой мотнул бычище,
    глянул черными очами —
    70 улетел старик на елку,
    в чаще сгинул Вироканнас,
    Палвойнен — средь веток ивы.
    Ищут вновь того, кто свалит,
    кто забьет быка большого,
    75 ищут в Карьяле красивой,
    на просторных нивах Суоми,
    ищут в ласковой России[141],
    ищут в Швеции отважной,
    на межах просторной Лаппи,
    80 на земле могучей Турьи,
    в Туонеле повсюду ищут,
    в Манале, подземном мире.
    Ищут всюду — не находят,
    ищут — отыскать не могут.
    85 Вновь пошли за скотобойцем,
    свежевателем теленка,
    на морском просторе ищут,
    на хребте волны широкой.
    Черный муж встает из моря,
    90 из волны герой выходит
    средь широкого простора,
    средь открытого пространства.
    Был герой не очень рослым,
    маленьким он тоже не был:
    95 мог лежать герой под чашей,
    мог стоять герой под ситом.
    Этот муж с железной дланью
    был и сам под цвет железа,
    шлем на голове — из камня,
    100 на ногах — из камня кенги,
    нож из золота у мужа,
    ручка у ножа — из меди.
    Так был найден скотобоец,
    так отыскан свежеватель
    105 для быка большого Суоми,
    для чудовищной скотины.
    Лишь быка герой увидел,
    вывернул теленку шею,
    сбил скотину на колени,
    110 завалил быка на землю.
    Много ли съестного вышло?
    Не сказать, чтоб очень много:
    мяса — сто ушатов полных,
    колбасы — все сто саженей,
    115 крови — целых восемь лодок,
    шесть больших бочонков — жира,
    все для славной свадьбы в Похье,
    для застолья в Сариоле.
    В Похьеле был дом построен,
    120 срублена изба большая:
    по длине — саженей девять,
    в ширину — все семь саженей.
    Запоет петух под кровлей —
    на полу его не слышно,
    125 зарычит в углу собака —
    у дверей ее не слышно.
    Похьелы хозяйка в доме
    хлопотала по хозяйству,
    посреди избы топталась.
    130 Думала себе, гадала:
    «Где ж мы пива раздобудем,
    как мы браги наготовим
    к нашей свадьбе предстоящей,
    к предназначенному пиру?
    135 Я начал не знаю браги,
    пива доброго рожденья».
    Там старик лежал на печке,
    вот старик с печи промолвил:
    «В ячмене — начало пива,
    140 в хмеле — буйного напитка,
    им нужна вода при этом,
    им огонь свирепый нужен.
    Хмель, веселый сын Шумилы,
    маленьким был сунут в землю,
    145 брошен в пахоту змеенком,
    кинут зернышком крапивы
    возле Калевы колодца,
    на меже поляны Осмо.
    Молодой взошел росточек,
    150 поднялся побег зеленый,
    он на деревце взобрался,
    он вскарабкался на крону.
    Счастье-дед ячмень посеял
    на меже поляны Осмо.
    155 Поднялся ячмень прекрасный,
    дружные взошли посевы
    на пожоге свежем Осмо,
    сына Калевы новине.
    Времени прошло немного —
    160 хмель на дереве воскликнул,
    закричал ячмень с поляны,
    молвила вода в колодце:
    «И когда ж мы будем вместе,
    повстречаемся друг с другом?
    165 В одиночку жизнь тосклива,
    жить вдвоем-втроем прекрасней!»
    Осмотар[142], хозяйка пива,
    Капо, браги мастерица,
    набрала семян ячменных,
    170 шесть взяла отменных зерен,
    хмеля — семь больших головок,
    восемь ковшиков водицы,
    ставит варево на пламя,
    на огонь — котел для пива.
    175 Пиво пенное варила
    летним днем, летящим быстро,
    на краю косы туманной,
    мглистом острове далеком,
    вылила в бочонок новый,
    180 в чан березовый сцедила.
    Заварить сумела пиво,
    только не смогла заквасить.
    Пораздумав, поразмыслив,
    так промолвила, сказала:
    185 «Что бы мне еще добавить,
    что бы положить такое,
    чтоб заквасить пиво в бочке,
    забродить заставить брагу?»
    Дева Калевы, красотка,
    190 та, чьи пальчики прекрасны,
    чьи движения красивы,
    что всегда быстра, проворна,
    посреди избы порхала,
    возле печки хлопотала,
    195 много сделать успевая,
    меж двумя снуя котлами.
    Видит у печи лучину,
    подняла лучину с пола.
    Повертела, посмотрела:
    200 «Что же из лучины выйдет,
    чем в руках у девы станет,
    в пальцах у красивой Капо,
    коль отдам лучину в руки,
    в пальцы девушки красивой?»
    205 Отдала лучину в руки,
    в пальцы девушки красивой.
    Приняла лучину Капо,
    меж ладонями потерла,
    провела по бедрам щепкой —
    210 белка белая явилась.
    Так сынка учила Капо,
    так бельчонка наставляла:
    «Золотце холмов лесистых,
    цвет земли, краса пригорков!
    215 Ты беги, куда направлю,
    укажу куда дорогу:
    в рощи Метсолы родимой,
    в чащи мудрой Тапиолы.
    Влезь на дерево поменьше,
    220 влезь на крону, что погуще,
    чтоб орел тебя не сцапал,
    птица неба не схватила.
    Принеси еловых шишек,
    кожуры семян сосновых,
    225 передай их в руки Капо,
    в пальцы Осмотар — для пива».
    Пробежать успела белка,
    пышнохвостая — промчаться,
    одолеть смогла дорогу,
    230 расстояние большое,
    чащу вдоль, насквозь — другую,
    третью — наискось немножко,
    к рощам Метсолы родимой,
    к дебрям Тапиолы мудрой.
    235 Видит три могучих ели,
    маленьких сосны — четыре.
    Поднялась на ель в низине,
    на сосну взвилась на горке,
    там орел ее не сцапал,
    240 птица неба не схватила.
    Нарвала еловых шишек,
    кончиков сосновых веток,
    бережно взяла когтями,
    лапками к себе прижала,
    245 принесла их в руки Капо,
    в пальцы девушки красивой.
    Капо опустила в брагу,
    в свой напиток положила,
    только пиво все не ходит,
    250 брага свежая не бродит.
    Осмотар, хозяйка пива,
    Капо, браги мастерица,
    все гадает, размышляет:
    «Что еще сюда добавить,
    255 чтоб заквасить пиво в бочке,
    забродить заставить брагу?»
    Дева Калевы, красотка,
    та, чьи пальчики прекрасны,
    чьи движения красивы,
    260 что всегда быстра, проворна,
    посреди избы порхала,
    возле печки хлопотала,
    много сделать успевая,
    меж двумя снуя котлами.
    265 Видит щепочку у печки,
    поднимает щепку с пола.
    Посмотрела, повертела:
    «Что из этой щепки выйдет,
    чем в руках у девы станет,
    270 в пальцах у красивой Капо,
    коль отдам находку в руки,
    в пальцы девушки красивой?»
    Отдала находку в руки,
    в пальцы девушки красивой.
    275 Приняла девица щепку,
    меж ладонями потерла,
    провела по бедрам щепкой —
    вышла чудная куница.
    Златогрудую учила,
    280 сиротинку наставляла:
    «Ой, голубушка куница,
    в шубке денежной зверюшка,
    побеги, куда направлю,
    укажу куда дорогу:
    285 к каменной норе медвежьей,
    к той лесной усадьбе хвойной,
    где медведи вечно бьются,
    косолапые ярятся.
    Набери дрожжей в ладони,
    290 пенистой слюны — в пригоршню,
    положи в ладони Капо,
    Осмотар отдай для пива».
    Пробежать смогла куница,
    златогрудая — промчаться,
    295 одолеть смогла дорогу,
    расстояние большое,
    поперек и вдоль две речки,
    третью — наискось немножко,
    до пещеры косолапых,
    300 до жилья лесных хозяев.
    Там медведи вечно бьются,
    косолапые ярятся
    на утесе из железа,
    на горе из твердой стали.
    305 Пена падает из зева,
    дрожжи — из зловещей пасти.
    Набрала дрожжей в ладони,
    пенистой слюны в пригоршню.
    Отнесла их в руки Капо,
    310 в пальцы девушки прекрасной.
    Осмотар бросает в пиво,
    Капо погружает в брагу —
    все еще не бродит пиво,
    не бурлит питье мужское.
    315 Осмотар, хозяйка пива,
    Капо, браги мастерица,
    все гадает, размышляет:
    «Что еще сюда добавить,
    принести какой закваски,
    320 замешать какие дрожжи?»
    Дева Калевы, красотка,
    та, чьи пальчики прекрасны,
    чьи движения красивы,
    что всегда быстра, проворна
    325 посреди избы порхала,
    возле печки хлопотала,
    много сделать успевая,
    меж двумя снуя котлами;
    стебелек нашла гороха,
    330 подняла стручок зеленый.
    Повертела, посмотрела:
    «Что же выйдет из гороха,
    что в руках родится Капо,
    в пальцах девушки прекрасной,
    335 коль отдам стручок ей в руки,
    в пальцы девушки прекрасной?»
    Вот стручок вручила Капо,
    в пальцы девушки прекрасной.
    Приняла стручок девица,
    340 меж ладонями потерла,
    провела стручком по бедрам —
    из него пчела возникла.
    Так свою учила пчелку,
    наставляла эту птичку:
    345 «Пчелка, быстрая летунья,
    королева луговая!
    Ты лети, куда направлю,
    укажу куда дорогу:
    к острову в открытом море,
    350 к лудам на морском просторе!
    Там девица почивает,
    медный пояс, отдыхает,
    сбоку — травка-медуница,
    медоносица — в подоле.
    355 Принеси на крыльях симы,
    меда сладкого — в накидке,
    с травяной макушки сочной,
    с золотых соцветий ярких,
    принеси в ладони Капо,
    360 Осмотар отдай для пива».
    Пчелка, быстрая летунья,
    полетела, поспешила,
    быстро путь преодолела,
    расстоянье сократила,
    365 поперек и вдоль два моря,
    третье — наискось немножко,
    к острову в открытом море,
    к лудам на морском просторе.
    Видит спящую девицу,
    370 деву с брошкой оловянной,
    на лужайке безымянной,
    на поляне медоносной,
    с золотой травой под боком,
    с муравою серебристой.
    375 Обмакнула крылья в симу,
    перышки — в нектар пахучий
    с травяной макушки сочной,
    с золотых соцветий ярких.
    Принесла в ладони Капо,
    380 в пальцы девушки прекрасной.
    Капо в брагу положила,
    Осмотар — в хмельной напиток.
    Сразу пиво забродило,
    забурлил напиток свежий
    385 в том ушате деревянном,
    в том березовом бочонке.
    Поднялся до ручек чана,
    через край уже полился,
    по земле потечь готовый,
    390 побежать по половицам.
    Времени прошло немного,
    пролетело лишь мгновенье,
    пить герои прибежали,
    раньше прочих Лемминкяйнен,
    395 выпил Ахти, выпил Кавко,
    шустрый захмелел проказник
    от напитка девы Осмо,
    девы Калевы прекрасной.
    Осмотар, хозяйка пива,
    400 Капо, браги мастерица,
    говорит слова такие:
    «Горе, горе мне, несчастной!
    Дурно я сварила пиво,
    плохо сделала напиток:
    405 поднялось из бочки пиво,
    на пол вылился напиток!»
    Снегирек пропел на ветке,
    под стрехою дрозд чирикнул:
    «Неплохое вышло пиво,
    410 поднялся напиток добрый.
    Надо вылить пиво в бочку,
    бочку в погребе поставить,
    пусть в дубовой бочке бродит,
    в медных обручах доходит».
    415 Так и зародилось пиво —
    Калевы сынов напиток.
    Славу добрую снискало,
    стало всюду знаменитым,
    потому как было добрым,
    420 добрым только для разумных:
    побуждало жен смеяться,
    всем мужам несло веселье,
    радость праведным давало,
    буйства глупым прибавляло».
    425 Вот тогда хозяйка Похьи,
    разузнав рожденье пива,
    принесла воды в ушате,
    налила воды полбочки,
    всыпала ячменных зерен,
    430 хмеля множество головок.
    Принялась варить напиток,
    брагу крепкую готовить
    в новой бочке деревянной,
    в том березовом ушате.
    435 Месяцами греют камни,
    воду кипятят годами,
    многие сожгли дубравы,
    осушили все колодцы,
    все чащобы поредели,
    440 все источники иссякли —
    все ушло на варку пива,
    на закладку доброй браги
    для широкой свадьбы Похьи,
    многолюдного застолья.
    445 Дым над островом клубится,
    на мысу пылает пламя.
    Дым встает густой и плотный,
    к небу марево восходит
    от костров, горящих грозно,
    450 полыхающих опасно —
    аж пол-Похьи застелило,
    Карьялу всю ослепило.
    Весь народ кругом дивился,
    поражался, изумлялся:
    455 «Дым такой откуда взялся?
    Марево пришло откуда?
    Дым войны — намного больше,
    меньше — дым костров пастушьих».
    Мать-старушка Кавкомьели
    460 как-то утром спозаранок
    за водой к ключу приходит,
    видит дым густой и плотный,
    с севера гонимый ветром.
    Так промолвила, сказала:
    465 «Это дым костров военных —
    знак великого гоненья».
    Сам же Ахти Сарелайнен,
    сам прекрасный Кавкомьели,
    присмотрелся, пригляделся,
    470 так подумал, так размыслил:
    «Не сходить ли поразведать,
    посмотреть пойти поближе,
    дым такой откуда взялся,
    марево пришло откуда?
    475 Может, это дым военный —
    знак великого гоненья?»
    Кавко сам пошел разведать,
    разузнать причину дыма.
    Это был не дым военный —
    480 знак великого гоненья:
    на кострах варили пиво,
    приготавливали брагу
    у пролива Сариолы,
    там под мышкою у мыса.
    485 Вот стоит и смотрит Кавко,
    смотрит пристально, свирепо
    гневным глазом, злобным оком,
    рот кривя в усмешке мрачной,
    наконец промолвил, глядя,
    490 крикнул с берега пролива:
    «Ой ты, теща дорогая,
    Похьи добрая хозяйка,
    навари хорошей бражки,
    пива славного наделай
    495 напоить гостей ораву,
    Лемминкяйнена — особо
    на его прекрасной свадьбе
    с юной дочерью твоею!»
    Вот уже готов напиток,
    500 сварено питье мужское.
    Унесли напиток красный,
    квас поставили отменный,
    поместили под землею,
    в каменный спустили погреб
    505 побродить в дубовой бочке,
    за добротной пробкой медной.
    Тут уж Похьелы хозяйка
    принялась еду готовить.
    На огне котлы клокочут,
    510 треск идет от сковородок.
    Завела большое тесто,
    испекла большие хлебы
    накормить гостей хороших,
    угостить народ на славу
    515 в Похьеле на долгой свадьбе,
    в Сариоле — на пирушке.
    Напекла хозяйка хлебов,
    накатала караваев.
    Времени прошло немного,
    520 лишь мгновенье пробежало,
    заходило пиво в бочке,
    забродила брага в склепе:
    «Вот теперь пришел бы бражник,
    выпивальщик бы явился,
    525 куковальщик мой искусный,
    мой певец мастеровитый!»
    Вот певца искать пустились,
    славного певца для свадьбы,
    куковальщика для пира,
    530 для застолья музыканта.
    Приводили петь лосося,
    куковать просили щуку.
    Но какой певец из лоха,
    куковальщик — из щуренка!
    535 Скривлена у лоха челюсть,
    зубы редки у щуренка.
    Вновь певца искать пустились,
    славного певца для свадьбы,
    куковальщика для пира,
    540 для застолья музыканта.
    Привели певцом ребенка,
    куковальщиком — мальчишку.
    Не умеет петь ребенок,
    куковать — юнец слюнявый.
    545 Неуклюжа речь ребенка,
    мальчика язык негибок.
    Пиво красное грозится,
    молодой шумит напиток
    в бочке маленькой дубовой,
    550 за добротной пробкой медной:
    «Коль певца ты не разыщешь,
    славного певца для свадьбы,
    куковальщика для пира,
    для застолья музыканта —
    555 обручи порву у чана,
    вышибу у бочки днище».
    Вот тогда хозяйка Похьи
    с весточкой гонца послала,
    нарочного в путь пустила.
    560 Молвила слова такие:
    «Ой ты, маленькая дева,
    вечная моя служанка!
    Созови народ на свадьбу,
    пригласи мужей к застолью!
    565 Приведи убогих, нищих,
    всех несчастных, всех незрячих,
    покалеченных, увечных.
    Привези незрячих в лодках,
    на коне — хромых, увечных,
    570 покалеченных — на санках.
    Позови народ всей Похьи,
    жителей всей Калевалы,
    пусть приедет старый Вяйно,
    пусть певцом законным будет.
    575 Не зови лишь Кавкомьели,
    Сарелайнена на свадьбу!»
    Маленькая та служанка
    молвила слова такие:
    «Отчего ж не звать мне Кавко,
    580 Сарелайнена на свадьбу?»
    Тут уж Похьелы хозяйка
    так служанке отвечала:
    «Оттого не надо Кавко
    приглашать на свадьбу в Похью,
    585 что задира он известный,
    всяких ссор и драк зачинщик,
    вечно свадьбы посрамляет,
    вечно пиршества позорит,
    дев высмеивает чистых
    590 в одеяниях нарядных».
    Маленькая та служанка
    так промолвила, сказала:
    «Как же я узнаю Кавко,
    чтоб не звать его на свадьбу?
    595 Как узнать жилище Ахти,
    Кавкомьели двор приметить?»
    Молвила хозяйка Похьи,
    так ответила, сказала:
    «Кавко дом узнать нетрудно,
    600 Сарелайнена жилище.
    Дом на острове поставлен,
    у воды — жилище Ахти,
    у широкого залива,
    у излуки Кавко-мыса».
    605 Маленькая та служанка,
    та наемная прислуга
    в шесть концов разносит вести,
    в восемь разных направлений.
    Позвала народ всей Похьи,
    610 жителей всей Калевалы,
    всех работников наемных,
    батраков в кафтанах узких.
    Только Ахти миновала,
    лишь его не пригласила.

    Песнь двадцать первая



    Жениха и сопровождающих его принимают в Похьеле, стихи 1-226. — Гостей досыта угощают яствами и пивом, с. 227–252. — Вяйнямёйнен поет хвалу хозяевам дома, с. 253–438.

    Вот сама хозяйка Похьи,
    старшая из женщин дома,
    по двору как раз ходила,
    по хозяйству хлопотала.
    5 Слышит свист кнута с болота,
    с берега — скрипенье санок.
    На восток свой взгляд бросает,
    обращает взор под солнце,
    думает она, гадает:
    10 «Что за люди подъезжают,
    к берегам моим стремятся?
    Уж не войско ли большое?»
    Вот сама спешит разведать,
    посмотреть идет поближе:
    15 это вовсе и не войско —
    сваты[143] прибыли толпою,
    сам жених — посередине,
    средь хорошего народа.
    Тут сама хозяйка Похьи,
    20 старшая из женщин дома,
    поняла, что зять приехал,
    так промолвила, сказала:
    «Думала, что дует ветер,
    сыплется гора поленьев,
    25 волны рушатся на берег,
    катится морская галька.
    Посмотреть пришла на это,
    поглядеть вблизи решила.
    То совсем не ветер дует,
    30 то не сыплются поленья,
    рушатся не волны вовсе,
    катится совсем не галька —
    это зять с гостями едет,
    поезжан везет две сотни.
    35 Как меж них узнаю зятя,
    жениха в толпе примечу?
    Зять среди толпы приметен,
    как черемуха средь рощи,
    как дубок средь перелеска,
    40 как меж звезд на небе месяц.
    Жеребец у зятя черный,
    схожий с волком ненасытным,
    схожий с вороном летящим,
    с грифом, реющим в просторах.
    45 Шесть кукушек златоперых
    на дуге кукуют звонко,
    семь прекрасных пташек синих
    на гужах не умолкают».
    Шум донесся от прогона,
    50 стук оглобель — от колодца:
    зять уже во двор въезжает,
    люди зятя — на подворье,
    сам жених — посередине,
    окружен народом славным.
    55 Он не самым первым едет,
    но не самым и последним.
    «Побыстрей во двор, герои,
    рослые мужи, — на волю!
    Распускать супонь скорее,
    60 вынимать из петель дуги,
    опускать оглобли наземь,
    зятя провожать в жилище!»
    Пролетел жеребчик зятя,
    сани быстрые промчались
    65 по двору усадьбы тестя.
    Говорит хозяйка Похьи:
    «Ой ты, раб, слуга наемный,
    казачок[144] пригожий самый!
    Жеребца прими у зятя,
    70 со звездой во лбу гнедого,
    выпростай из медной сбруи,
    из супони оловянной,
    из гужей добротной кожи,
    ивовой дуги упругой!
    75 Жеребца прими у зятя,
    отведи его неспешно
    за шелковые поводья,
    за серебряную оброть,
    поваляться на толо́ке[145],
    80 побарахтаться на поле,
    на земле молочно-белой,
    свежевыпавшей пороше.
    Дай ты жеребцу напиться
    в ближнем роднике прозрачном,
    85 что зимой не замерзает,
    что звенит ключом обильным
    там, под елью золотою,
    под мохнатою сосною!
    Накорми коня досыта
    90 из лукошка золотого,
    небольшой корзинки медной
    мытым житом, чистым хлебом,
    летней пареной пшеницей,
    яровой толченой рожью.
    95 Отведи коня гнедого
    в подобающее стойло,
    на почетнейшее место
    в той конюшне самой дальней.
    Привяжи коня за повод,
    100 за колечки золотые
    к крепкому кольцу стальному,
    к прочному столбу витому.
    Жеребцу задай ты корма:
    принеси овса кадушку,
    105 колосков травы — вторую,
    третью — сеяной мякины!
    Поскреби ты лошадь зятя
    гребешком моржовой кости,
    чтобы шерсть не подсекалась,
    110 волос конский не ломался.
    Жеребца укрой попоной,
    тканью, серебром расшитой,
    золотой кошмой красивой,
    медной красною накидкой.
    115 Деревенские ребята,
    зятя в избу проводите,
    проходите в дом без шапок,
    в горницу без рукавичек.
    Дайте посмотреть на зятя,
    120 сможет ли пройти он в двери,
    чтобы не снимать их с петель,
    чтобы косяки не трогать,
    чтоб не повышать проема,
    чтоб не понижать порога,
    125 не ломать стены передней,
    нижнего бревна не двигать.
    Не вступить в жилище зятю,
    не войти красавцу в двери,
    чтобы не снимать их с петель,
    130 чтобы косяки не трогать,
    чтоб не повышать проема,
    чтоб не понижать порога,
    не ломать стены передней,
    нижнего бревна не двигать —
    135 зять на голову всех выше,
    на ухо других длиннее.
    Поднимись, косяк, повыше,
    чтобы шапка не коснулась,
    опустись, порог, пониже,
    140 чтоб каблук не зацепился,
    косяки, раздайтесь шире,
    двери, сами распахнитесь —
    входит зять в жилище наше,
    муж великий в дом вступает.
    145 Богу славному спасибо,
    зять уже вошел в жилище!
    Дайте я сама проверю,
    горницу окину взглядом —
    все ли тут столы помыты,
    150 все ли ска́мьи здесь обтерты,
    выскоблен ли пол в жилище,
    вычищены ль половицы?
    Всю избу я осмотрела,
    дома вовсе не узнала:
    155 из каких он срублен бревен,
    из каких краев доставлен,
    из чего у дома стены,
    из чего полы у дома?
    Из ежовой кости — стены,
    160 лицевая — из оленьей,
    задняя — из росомашьей,
    притолока — из ягнячьей.
    Балки сделаны из яблонь,
    столб — из дерева витого,
    165 из листов кувшинок — лавки,
    крыша — из чешуек рыбьих.
    Стулья в доме — из железа,
    скамьи — из саксонских кряжей,
    стол расписан позолотой,
    170 пол в избе застелен шелком.
    Печка отлита из меди,
    выложен из плит припечек,
    каменка — из крупной гальки,
    бревен Калевы — подпечек».
    175 Втиснулся жених в жилище,
    зять вошел под крышу дома,
    так сказал он, так промолвил:
    «Ниспошли здоровья, Боже,
    в эти славные покои,
    180 в знаменитое жилище!»
    Молвит Похьелы хозяйка:
    «Будь здоров и ты, вошедший,
    навестивший нас сегодня
    в этом низеньком жилище,
    185 в горнице из крепких сосен,
    в гнездышке из лучших бревен!
    Ой ты, маленькая дева,
    ты, наемная батрачка,
    запали скорей бересту,
    190 кончик щепочки смолистой —
    разглядеть хочу я зятя,
    жениха глаза увидеть,
    красны ли глаза, иль сини,
    иль белы, как холст беленый!»
    195 Тут уж маленькая дева,
    та наемная батрачка,
    принесла огня в бересте,
    на конце щепы смолистой.
    «Свет неровный у бересты,
    200 пламя дымное у щепки
    задымит все очи зятю,
    закоптит ему все щеки.
    Принеси огня на свечке,
    света яркого на воске».
    205 Тут уж маленькая дева,
    та наемная батрачка,
    принесла огня на свечке,
    света яркого — на воске.
    Светлый дым встает над воском,
    210 пламя яркое — над свечкой.
    Осветило очи зятя,
    озарило лик прекрасный.
    «Вижу, вижу очи зятя:
    не красны глаза, не сини,
    215 не белы, как холст беленый,
    све́тлы, как морская пена,
    как морской камыш, красивы,
    как морской тростник, прекрасны.
    Деревенские ребята,
    220 зятя под руки ведите
    на переднюю скамейку,
    на почетное сиденье —
    задом к синему простенку,
    передом к столу большому,
    225 ликом к званому застолью,
    грудью к шумному веселью!»
    Тут уж Похьелы хозяйка
    поит-кормит приглашенных —
    масло на устах лоснится,
    230 пригоршни полны лепешек;
    кормит всех гостей досыта,
    лучше всех — родного зятя.
    Был и лосось на подносах,
    по краям была свинина,
    235 до краев полны все чаши,
    миски все набиты снедью,
    чтобы гости угощались,
    прежде прочих — зять родимый.
    Молвит Похьелы хозяйка:
    240 «Ой ты, маленькая дева!
    Принеси-ка в кружке пива,
    в братчине подай двуручной
    всем гостям, к застолью званным,
    прежде всех — родному зятю».
    245 Вот уж маленькая дева,
    та наемная служанка,
    братчину кругом пустила,
    в пять ободьев кружку с пивом,
    чтоб хмельным усы обрызгать,
    250 выбелить напитком пенным
    всем гостям, к застолью званным,
    зятю нашему — особо.
    Что теперь нам скажет пиво,
    хмель — из-за пяти ободьев,
    255 если рядом рунопевец,
    куковальщик превосходный?
    Вековечный Вяйнямёйнен,
    лучший мастер песни древней,
    зван сюда певцом умелым,
    260 заклинателем искусным.
    Вот берет он кружку с пивом,
    говорит слова такие:
    «Пиво, наш напиток славный,
    не пои мужей задаром!
    265 Пусть мужи поют нам песни,
    пусть кукуют златоусты!
    Иначе хозяин спросит,
    удивятся все хозяйки:
    неужель иссякли песни,
    270 языки у всех отсохли?
    Знать, сварила дурно пиво,
    завела плохой напиток,
    коль певцы не запевают,
    рунопевцы не ликуют,
    275 не кукуют златоусты,
    звонкой радости кукушки.
    Кто ж теперь нам покукует,
    кто же пропоет нам песни
    на большой пирушке Похьи,
    280 славной свадьбе Сариолы?
    Ведь не петь же в доме лавкам,
    коль молчат на лавках гости,
    ведь не петь же половицам,
    если петь не будут люди,
    285 ликовать не станут окна,
    коль хозяин не ликует,
    стол приплясывать не будет,
    коль застольники не пляшут,
    дымник сам гудеть не станет,
    290 коль под ним шуметь не будут».
    На полу сидел ребенок,
    у припечка — малолеток.
    С пола так сказал ребенок,
    от припечка — малолеток:
    295 «Хоть годами я не вышел,
    хоть совсем не крепок телом,
    только все-таки, но все же,
    раз уж не поют другие,
    сытые молчат мужчины,
    300 толстые — не распевают,
    я спою, мальчонка тонкий,
    закукую, худосочный,
    я спою при тощем теле,
    при худых боках сыграю,
    305 чтоб веселым вечер сделать,
    день прошедший возвеличить».
    На печи промолвил старец,
    высказал слова такие:
    «Что возьмешь с ребячьих песен,
    310 с лепетанья малолетних:
    выдумки — в ребячьих песнях,
    пустота — в девичьих виршах!
    Песню мудрому отдайте,
    гостю славному на лавке».
    315 Тут уж старый Вяйнямёйнен
    говорит слова такие:
    «Есть ли тут средь молодежи,
    есть ли в племени великом,
    кто б свои мне подал руки,
    320 пальцы мне вложил бы в пальцы,
    стал бы сказывать сказанья,
    петь бы начал песнопенья,
    чтобы день воспеть ушедший,
    славный вечер возвеличить?»
    325 На печи старик промолвил:
    «Здесь мы прежде не слыхали,
    не слыхали, не видали
    никогда на этом свете,
    чтобы кто-то пел прекрасней,
    330 чтобы куковал искусней,
    чем я сам в былые годы
    пел в ту пору молодую
    в лодке на волнах залива,
    куковал в борах песчаных,
    335 в ельниках звенел кукушкой,
    звонко в рощах заливался.
    Голос громким был и славным,
    и напев мой был прекрасным,
    лился он, как льется речка,
    340 как воды поток, струился,
    лыжею скользил по снегу,
    лодкой парусной — по волнам.
    Сам теперь совсем не знаю,
    сам не понимаю вовсе,
    345 что мой голос загубило,
    отчего охрип чудесный,
    не струится, словно речка,
    как поток воды, не льется, —
    бороной скрипит по кочкам,
    350 хворостиною по насту,
    по песку реки — санями,
    днищем лодки — по каменьям».
    Тут уж старый Вяйнямёйнен
    вымолвил слова такие:
    355 «Коль напарника не будет,
    чтобы петь со мною вместе,
    я один начну сказанье,
    я один продолжу пенье,
    раз уж я певцом был создан,
    360 коль рожден был рунопевцем,
    спрашивать пути не стану,
    сам найду стезю сказанья».
    Тут уж старый Вяйнямёйнен,
    лучший мастер песни древней,
    365 принялся творить веселье,
    песенным занялся делом, —
    рядом с ним все песни были,
    под рукой — слова любые.
    370 Заклинает Вяйнямёйнен,
    и поет, и заклинает:
    слов не исчерпаешь речью,
    пеньем песен не убавишь,
    раньше горы скал лишатся,
    лилий — ламбушки глухие.
    375 Вековечный Вяйнямёйнен
    веселил гостей весь вечер:
    женщины кругом смеялись,
    улыбались все мужчины,
    вместе слушали, дивились,
    380 как чудесно пел им Вяйно,
    радость всех переполняла,
    даже тех, кто и не слушал.
    Молвил старый Вяйнямёйнен,
    так свое закончил пенье:
    385 «Да какой я рунопевец,
    да какой я заклинатель!
    Ничего я не умею,
    ни на что я не пригоден.
    Если б это пел Создатель,
    390 сладостными пел устами,
    вот тогда бы было пенье,
    вот бы было волхвованье!
    В мед моря он превратил бы,
    обратил в горох песчинки,
    395 в солод — всю морскую тину,
    в соль — все камешки морские,
    рощи б сделал хлебным полем,
    лес густой — пшеничной нивой,
    обратил бы горы в мя́мми[146],
    400 в яйца — скалы побережья.
    Так он пел бы, заклинал бы,
    волхвовал бы, колдовал бы.
    В этот дом напел бы щедро
    нетелей загон огромный,
    405 полный хлев буренок разных,
    выгон — молоко дающих,
    сотнями — рога носящих,
    тыщами — носящих вымя.
    Так он пел бы, заклинал бы,
    410 волхвовал бы, колдовал бы —
    рысьих шуб мужьям напел бы,
    женам их — суконных свиток,
    дочерям — сапожек легких,
    сыновьям — рубашек красных.
    415 Дай и присно, Боже правый,
    дай, Создатель милосердный,
    чтобы так всегда тут жили,
    чтобы так и дальше было,
    на пирах в прекрасной Похье,
    420 на гуляньях в Сариоле,
    чтоб лилось рекою пиво,
    чтобы мед бежал ручьями,
    в этих Похьелы жилищах,
    в славных избах Сариолы,
    425 чтобы днем здесь песни пели,
    вечерами веселились
    на веку главы семейства,
    в годы здравия хозяйки.
    Пусть им Бог воздаст сторицей,
    430 одарит Господь небесный,
    даст на стол главе семейства,
    даст хозяюшке в амбары,
    сыновьям — на рыбной ловле,
    дочерям — за ткацким станом,
    435 чтоб не каялись вовеки,
    через год не сожалели,
    что так долго пировали,
    что гостей пришло так много».

    Песнь двадцать вторая



    Невесту готовят к отъезду, напоминают ей о былых днях и рассказывают о предстоящих, стихи 1-124. — Невеста озабочена предстоящей разлукой с родимым домом, с. 125–184. — Ее принуждают плакать, с. 185–382. — Невеста горько плачет и сетует, с. 383–448. — Ее утешают, с. 449–522.

    Вдоволь все напировались,
    вволю все наугощались
    в доме Похьелы на свадьбе,
    на пирушке в Пиментоле.
    5 Вот тогда-то и сказала
    Илмаринену хозяйка:
    «Что сидишь ты, благородный,
    что ты ждешь, земли избранник?
    Не отцова ль держит ласка,
    10 материнское вниманье,
    не убранство ли жилища,
    не гостей ли вид прекрасный?
    Не отцова ласка держит,
    материнское вниманье,
    15 ни при чем избы убранство,
    красота гостей на свадьбе —
    держит суженой пригожесть,
    красота невесты юной,
    белизна девичьей шеи,
    20 нежность девы длиннокосой.
    Женишок, любезный братец,
    долго ждал ты, жди и дальше:
    суженая не готова,
    не наряжена невеста:
    25 заплели одну ей косу,
    надо заплести другую.
    Женишок, любезный братец,
    долго ждал ты, жди и дальше.
    Cуженая не готова,
    30 не наряжена невеста:
    на руку рукав надели,
    на другую надевают.
    Женишок, любезный братец,
    долго ждал ты, жди и дальше.
    35 Cуженая не готова,
    не наряжена невеста:
    лишь одна нога обута,
    обувают уж другую.
    Женишок, любезный братец,
    40 долго ждал ты, жди и дальше.
    Cуженая не готова,
    не наряжена невеста:
    на одной руке — перчатка,
    на другую надевают.
    45 Женишок, любезный братец,
    долго ждал, не утомился.
    Cуженая уж готова,
    уточка твоя одета.
    В добрый путь пора, девица,
    50 с Богом, проданная птичка!
    Час разлуки горькой близок,
    наступает миг прощанья,
    рядышком с тобой разлучник,
    у дверей уж твой повозник,
    55 удила грызет жеребчик,
    деву санки поджидают.
    Жадной ты была до денег,
    отдала поспешно руку,
    торопясь, взяла зало́ги[147],
    60 быстренько кольцо надела,
    вот теперь и прыгай в сани,
    прыткая, садись в кошевку,
    шустрая, беги из дому,
    бойкая, езжай скорее.
    65 Ведь не слишком ты, девица,
    присмотреться торопилась,
    призадуматься стремилась.
    Если в сговоре ошиблась,
    век тебе придется плакать,
    70 укорять себя все годы:
    дом оставила отцовский,
    бросила места родные,
    мать покинула родную,
    материнское подворье.
    75 Ведь жилось тебе неплохо
    во владениях отцовских!
    На дворе росла цветочком,
    земляничкой — на пригорке.
    Утром поднималась к сливкам,
    80 к молочку — с постели теплой,
    к булочкам пшеничным — с ложа,
    к маслу взбитому — с соломки.
    Если масла не хотелось,
    то свининки отрезала.
    85 Не было забот-печалей,
    горьких мыслей — и подавно:
    соснам думы оставляла,
    пряслам — все свои заботы,
    пусть грустит сосна в болоте,
    90 плачет на лугу береза.
    Вольным листиком летала,
    легкой бабочкой порхала,
    ягодкой была на поле,
    на межах полей — малинкой.
    95 Ты из дома уезжаешь,
    дом родимый покидаешь,
    к матери чужой уходишь,
    в дом чужой, в семью чужую.
    Все в другой семье иначе,
    100 все иначе в новом доме,
    там иначе рог играет,
    там поют иначе петли,
    там иначе ходят двери,
    там не так скрипят ворота.
    105 То не так проходишь в двери,
    то не так идешь в ворота,
    как своя проходит дочка.
    То не так огонь вздуваешь,
    то не так ты печку топишь,
    110 как того хозяин хочет.
    Уж не думала ли, дева,
    не считала ль, не гадала,
    что пойдешь туда лишь на ночь,
    что домой вернешься утром?
    115 Ты пойдешь совсем не на ночь,
    и не на ночь, и не на две,
    ты пробудешь там побольше,
    там останешься навеки,
    навсегда отца покинешь,
    120 мать — до дней ее последних.
    Станет двор на шаг длиннее,
    на бревно — порог повыше,
    как домой пойти захочешь,
    пожелаешь возвратиться».
    125 Тут девица завздыхала,
    завздыхала, застонала,
    защемило сердце девы,
    взор слезою замутило.
    Молвила слова такие:
    130 «Так я думала, считала,
    в дни девичьи говорила,
    в годы юные твердила,
    что девица — не девица
    под родительской опекой,
    135 на дворе родном, отцовском,
    в доме матери родимой.
    Лишь тогда девицей станешь,
    если, замуж собираясь,
    на порог поставишь ногу,
    140 в сани жениха — другую:
    станешь на голову выше,
    на пол-уха подлиннее.
    Этого весь век хотела,
    этого ждала все время,
    145 словно дней ждала счастливых,
    словно солнечного лета.
    Вот мечта и стала явью:
    приближается разлука,
    вот нога уж на пороге,
    150 в свадебных санях — другая.
    Только что же приключилось,
    отчего все изменилось:
    ухожу без ликованья,
    отбываю без веселья
    155 из родимого жилища,
    из девичьего гнездовья,
    из отцовского подворья,
    дорогой усадьбы детства.
    Ухожу в большой печали,
    160 ухожу в тяжелых думах,
    как в объятья ночи темной,
    как на хрупкий лед весенний,
    где следов не остается,
    никаких на льду — отметин.
    165 Что же у других на сердце,
    что других невест заботит?
    Видно, вовсе не горюют,
    не печалятся нисколько,
    как печалюсь я, бедняжка.
    170 Мысли черные на сердце,
    сердце черное, как сажа,
    мысли черные, как уголь.
    У людей счастливых думы,
    мысли у людей блаженных,
    175 как заря весною ранней,
    словно солнце вешним утром.
    У меня ж такие думы,
    мрачные на сердце мысли,
    зыбкие, как берег ламбы,
    180 черные, как будто тучи,
    словно тьма осенней ночи,
    словно зимний день унылый,
    даже, может, потемнее,
    помрачней осенней ночи».
    185 Старая служанка дома,
    многолетняя прислуга,
    молвила слова такие:
    «Вспомни, дева молодая,
    что тебе я говорила,
    190 сотни раз тебе твердила:
    женихом не обольщайся,
    губ красой не восхищайся,
    блеску глаз не доверяйся,
    стройностью не восторгайся!
    195 Он красиво губы держит,
    обольщает взглядом нежным,
    хоть в устах таится Лемпо,
    хоть во рту живет погибель.
    Так девицу я учила,
    200 наставляла сиротинку:
    женихи когда приедут,
    знаменитые прибудут,
    ты поспорь, не поддавайся,
    за себя постой потверже,
    205 ты слова такие молви,
    с речью обратись такою:
    «Не моя судьба, как видно,
    не моя, похоже, доля
    быть в невестки увезенной,
    210 быть в рабыню превращенной.
    Девушка с моею статью
    быть рабыней не захочет,
    жить в неволюшке не сможет,
    не захочет быть под гнетом.
    215 Мне одно словечко скажут,
    тотчас я двумя отвечу.
    Если вцепятся мне в кудри,
    если за волосы схватят,
    я за кудри расквитаюсь,
    220 отомщу за все обиды».
    Не вняла моим советам,
    наставлениям разумным —
    в пекло самое суешься,
    лезешь ты в кипящий деготь,
    225 в лисьи саночки садишься,
    по следам идешь медвежьим —
    увезет лиса в салазках,
    унесет медведь в котомке
    к свекру в вечные рабыни,
    230 в рабство долгое — к свекрови.
    Ты сама идешь в ученье,
    на страданье, на мученье.
    Та наука будет трудной,
    продолжительными — муки,
    235 куплены уже и вожжи,
    заготовлены и цепи,
    не для прочих посторонних,
    для тебя они готовы.
    Вот узнаешь, горемыка,
    240 на себе ты испытаешь
    свекра челюсть костяную,
    каменный язык свекрови,
    деверя язык морозный,
    горделивый нрав золовки.
    245 Слушай, дева, что скажу я,
    что скажу я, что промолвлю.
    Дома ты была цветочком,
    радостью — в избе отцовской:
    называл отец луною,
    250 мать звала сияньем солнца,
    братец звал водицей светлой,
    синеньким платком — сестрица.
    В дом чужой уходишь нынче,
    к матери чужой — в прислуги,
    255 не сравнить ее с родимой,
    с матерью твоей любимой:
    слова доброго не скажет,
    верного не даст совета.
    Помелом облает свекор,
    260 назовет свекровь обузой,
    деверь обзовет колодой,
    злою бабою — золовка.
    Лишь тогда слыла б хорошей,
    лишь тогда была бы годной,
    265 если бы туманом тонким,
    дымкою во двор летела,
    легким листиком порхала,
    малой искрой проносилась.
    Не летаешь ты, как птица,
    270 не порхаешь, как листочек,
    не проносишься, как искра,
    как дымок, не выбегаешь.
    Ой ты, милая сестрица!
    Все теперь ты променяешь:
    275 батюшку ты променяешь
    на неласкового свекра,
    матушку ты променяешь
    на свекровушку лихую,
    своего родного братца
    280 деверем плохим заменишь,
    славную свою сестрицу —
    горделивою золовкой,
    чистую постель в покоях —
    дымным ложем у кострища,
    285 воды светлые залива —
    грязной лужей дождевою,
    берег чистый и песчаный —
    топким берегом болотным,
    милые поляны в рощах —
    290 вересковою пустошкой,
    наши ягодные горки —
    пнями черного пожога.
    Уж не думаешь ли, дева,
    не мечтаешь ли, голубка:
    295 кончатся твои заботы
    после этого застолья?
    Думаешь, поспать увозят,
    подремать везут из дома.
    Не для отдыха увозят,
    300 не везут для сладкой дремы, —
    бодрствовать тебя заставят,
    не смыкать глаза ночами,
    много выпадет печалей,
    свалится обид немало.
    305 Без платка когда порхаешь,
    ты и горюшка не знаешь;
    без повойника хлопочешь,
    делаешь сама что хочешь.
    Принесет забот пово́йник[148],
    310 головной платок — печалей,
    полотняный — огорчений,
    горестей — льняная кичка.
    Чем не жизнь была в девицах!
    Дева в батюшкином доме
    315 что король в прекрасном замке,
    лишь меча не носит сбоку.
    У невестки жизнь другая!
    Ведь невестка в доме мужа —
    что в России арестантка,
    320 только стражи не хватает.
    Допоздна она в работе,
    трудится из сил последних,
    пот струей течет по телу,
    каплями со лба стекает.
    325 Как придет иное время —
    девушку бросают в пекло,
    гонят в жаркое горнило,
    в лапы пламени большого.
    Надо бы иметь бедняжке,
    330 девице многострадальной,
    речь ерша, лосося думы,
    окуней озерных мысли,
    рот плотвы, живот салаки,
    утицы морской — познанья.
    335 Ни одна не знает дева,
    даже девять дев не знают,
    матерью одной рожденных,
    женщиной одной взращенных,
    как рождается мучитель,
    340 вырастает притеснитель,
    мясо жрущий, кость грызущий,
    волосы с корнями рвущий,
    рассыпающий по ветру,
    по весенним суховеям.
    345 Погорюй, поплачь, девица,
    посильней поплачь, невеста,
    проливай горстями слезы,
    лей пригоршнями водицу,
    окропи весь двор отцовский,
    350 на полу налей озера,
    затопи водой соленой,
    раскати по полу волны!
    Коль сейчас не станешь плакать,
    наревешься, в дом вернувшись,
    355 погостить когда приедешь,
    как найдешь отца родного
    задохнувшимся от дыма,
    в бане, с веником под мышкой.
    Погорюй, поплачь, девица,
    360 посильней поплачь, невеста!
    Коль сейчас не станешь плакать,
    наревешься, в дом вернувшись,
    погостить когда приедешь,
    как найдешь ты мать родную
    365 мертвою в хлеву коровьем,
    с ношею сухого сена.
    Погорюй, поплачь, девица,
    посильней поплачь, невеста!
    Коль сейчас не станешь плакать,
    370 наревешься, в дом вернувшись,
    погостить когда приедешь,
    как найдешь родного брата
    на своем дворе погибшим,
    у крыльца избы угасшим.
    375 Погорюй, поплачь, девица,
    посильней поплачь, невеста!
    Коль сейчас не станешь плакать,
    наревешься, в дом вернувшись,
    погостить когда приедешь,
    380 как найдешь сестру родную
    на тропе с бельем упавшей,
    умершей с вальком под мышкой».
    Дева юная вздохнула,
    помолчала, повздыхала,
    385 вот сама запричитала,
    прослезилась, плакать стала.
    Стала слезы лить горстями,
    лить горючие — пригоршней,
    двор отцовский затопила,
    390 налила в избе озера.
    Молвила слова такие,
    так сама заговорила:
    «Ой, сестрицы дорогие,
    сверстницы мои родные,
    395 все мои подруги детства!
    Слушайте, что вам открою!
    Не могу понять, постигнуть,
    что со мною приключилось,
    отчего так горько стало,
    400 кто послал заботы эти,
    кто принес тоску-кручину,
    кто внушил мне грусть такую.
    По-другому представляла,
    по-иному век мечтала —
    405 чаяла кукушкой вольной
    куковать по всем пригоркам,
    как до этих дней дозрею,
    как дойду до этих мыслей.
    Нет, не стала петь кукушкой,
    410 куковать по всем пригоркам.
    Как моря́нка[149] я на волнах,
    как чирок среди залива,
    плаваю по стылым водам,
    в ледяных волнах купаюсь.
    415 Ой ты, мать моя родная,
    ой ты, батюшка родимый!
    Для чего меня родили,
    принесли на свет, бедняжку?
    Почему должна я плакать,
    420 выносить все эти муки,
    эти тяжкие заботы,
    эти горести-печали?
    Лучше б, матушка родная,
    милая моя пестунья, —
    425 что меня носила в чреве,
    что своей кормила грудью, —
    пеленала бы пенечки,
    камешки бы обмывала,
    чем купать свою дочурку,
    430 пеленать свою малютку,
    чтоб затем отдать на муки,
    чтоб обречь на истязанья!
    Многие вокруг судачат,
    говорят окрест иные:
    435 никаких забот у глупой,
    дум печальных — и подавно.
    Говорить не надо людям,
    незачем судачить бабам:
    у меня забот побольше,
    440 чем камней в пороге бурном,
    чем кустов на влажных землях,
    вереска — в местах песчаных.
    Увезти б не смог и мерин,
    конь с железною подковой,
    445 чтоб дуга не содрогалась,
    не тряслась, не напрягалась
    от забот моих тяжелых,
    от моих печалей черных».
    На полу пропел ребенок,
    450 малорослый — из закута:
    «Стоит ли грустить девице,
    слишком сильно убиваться?
    Пусть грустит в конюшне лошадь,
    пусть горюет черный мерин,
    455 взнузданный, пускай потужит,
    погрустит, большеголовый.
    Череп у гнедого крепче,
    череп крепче, кости тверже,
    повыносливее шея,
    460 лошадиный круп мощнее.
    Ни к чему девице плакать,
    незачем ей убиваться —
    ведь уводят не в болото,
    ведь бросают не в канаву —
    465 с места хлебного увозят
    на места — богаче хлебом,
    из избы, богатой пивом,
    в избу — пивом пообильней.
    Ты бы в сторону взглянула,
    470 посмотрела бы направо,
    рядышком — жених надежный,
    добрый молодец — под боком.
    Добрый конь и муж хороший —
    дома всякого опора.
    475 Рябчики кругом порхают,
    на дуге поют пичуги,
    весело дрозды стрекочут,
    на гужах ликуют звонко,
    шесть кукушек златогрудых
    480 с хомута крылами машут,
    семь кукушек сизокрылых
    с передка саней кукуют.
    Не печалься, дорогая,
    матушки родная дочка,
    485 не туда везут, где хуже,
    повезут туда, где лучше,
    пахарю под бок положат,
    ра́таю[150] — под одеяло,
    хлеборобу — к подбородку,
    490 рыбаку под мышку сунут,
    в потный дух — к ловцу оленя,
    к медвежатнику — под шубу.
    Мужа ты взяла из лучших,
    доблестней других героев —
    495 не висят без дела луки,
    колчаны не ждут на стенах,
    не валяются собаки,
    не лежат на сене дома.
    Вот и этою весною
    500 трижды рано на рассвете
    у костра он пробуждался,
    прямо с хвои поднимался,
    трижды этою весною
    росы мужа умывали,
    505 чуб расчесывала хвоя,
    ветки чистили одежду.
    Муж — глава большого рода,
    главный пестователь стада.
    Живности у мужа много:
    510 бродит по лесным чащобам,
    бегает по всем пригоркам,
    ищет тучные долины.
    Сто голов средь них рогатых,
    тыща — с выменем обильным.
    515 Скирды есть на каждом поле,
    закрома — у каждой речки.
    Где ольшаник — там и нива,
    где ручей — там клин ячменный,
    где порог — там клин овсяный,
    520 где река — поля пшеницы,
    где каменья — там и деньги,
    каждый камешек — монета».

    Песнь двадцать третья



    Невесту наставляют, как вести себя в замужестве, стихи 1-478. Старая бродяжка рассказывает о своем девичестве, замужестве и о своем уходе от мужа, с. 479–850.

    Надо дать советы деве,
    наставления — невесте.
    Кто учить девицу должен,
    умные давать наказы?
    5 Осмотар всех жен достойней,
    Калеватар — всех прекрасней,
    пусть она девицу учит,
    наставляет сиротину,
    как в семействе быть приятной,
    10 быть покладистой для мужа,
    как прослыть невесткой славной,
    быть в почете у свекрови.
    Так она заговорила,
    молвила слова такие:
    15 «Ой, голубушка, невеста,
    мой цветочек, мой листочек!
    Что поведаю, послушай,
    что скажу, запомни крепче!
    Ты, цветочек мой, уходишь,
    20 земляничка, убегаешь,
    как ворсинка, улетаешь,
    убываешь, нежный бархат,
    отрываешься от дома,
    от родимого подворья,
    25 в дом чужой уходишь, дева,
    навсегда — в семью чужую.
    Все не так в чужом жилище,
    в новом доме все иначе —
    каждый шаг обдумать надо,
    30 взвесить каждый свой поступок,
    там не то, что в отчем доме,
    что в усадьбе материнской,
    там не будешь петь по рощам,
    куковать на каждой тропке.
    35 Как отправишься из дому,
    все свое возьми с собою,
    позабудь лишь три предмета:
    сон дневной после обеда,
    ласки матери родимой,
    40 масло после каждой взбойки.
    Забери с собой все вещи —
    короб снов забудь на месте,
    для девиц оставь домашних,
    положи на край лежанки.
    45 Разложи по лавкам песни,
    радости свои — по окнам,
    венику оставь веселье,
    складкам простыней — забавы,
    шалости — шесткам домашним,
    50 полу — лень свою ребячью.
    Иль отдай своей подружке,
    сунь помощнице под мышку,
    пусть она снесет в кустарник,
    в вересняк пускай забросит.
    55 Новые возьми привычки,
    старые забудь замашки.
    Батюшку-отца оставишь,
    свекра-батюшку получишь —
    кланяйся ему пониже,
    60 ласково с ним обращайся.
    Новые возьми привычки,
    старые забудь замашки.
    Ласки матери оставишь,
    обретешь свекрови ласку, —
    65 ей ты кланяйся пониже,
    ласково с ней обращайся.
    Новые возьми привычки,
    старые забудь замашки.
    Ласки брата здесь оставишь,
    70 ласки деверя получишь, —
    кланяйся ему пониже,
    ласково с ним обращайся.
    Новые возьми привычки,
    старые забудь замашки.
    75 Ласковость сестры оставишь,
    обретешь золовки ласку, —
    ей ты кланяйся пониже,
    ласково с ней обращайся.
    Не ходи вовеки, дева,
    80 свет луны пока сияет,
    в дом чужой, не зная нравов,
    рода мужнего привычек.
    В каждом доме свой обычай,
    даже в лучшем — свой порядок.
    85 Муж твою проверит мудрость,
    даже лучший — испытает.
    Мудрость там жене нужнее,
    где живет семья беспутно,
    выдержки тем больше нужно,
    90 чем беспомощней хозяин.
    Если дед — что волк за печкой,
    что медведица — старуха,
    что упырь под дверью — деверь,
    во дворе что гвоздь — золовка,
    95 все равно ты будь учтивой,
    кланяйся ты всем пониже,
    как в жилище материнском,
    в доме батюшки родного
    кланялась отцу родному,
    100 матери поклоны била.
    Ты должна иметь смекалку,
    острый ум, характер добрый,
    неусыпное раденье,
    постоянное усердье,
    105 зоркий взор, чтоб вечерами
    холить огонек лучины,
    чуткий слух, чтобы утрами
    слушать голос петушиный.
    Лишь разок воскликнет кочет,
    110 не успеет спеть вторично, —
    молодым уж подниматься,
    старым — почивать в постели.
    Коль петух будить не станет,
    промолчит хозяйский кочет,
    115 петуха заменит месяц,
    час Медведица покажет.
    Выбегай во двор почаще,
    выходи смотреть на месяц,
    на Медведицу Большую,
    120 проверять по звездам время.
    Если Ковш поставлен прямо,
    черпаком на юг направлен,
    ручкою на север смотрит,
    значит, время подоспело
    125 ложе муженька оставить,
    жениха постель покинуть.
    Угольки раздуй в загнетке,
    разбуди огонь в горну́шке[151],
    разожги сухие щепки,
    130 не давая распаляться.
    Коль в золе угасли угли,
    искорки на дне загнетка,
    растолкай тихонько мужа,
    попроси у золотинки:
    135 «Дай огня, мой драгоценный,
    дай огниво, ненаглядный!»
    Даст тебе кремня кусочек,
    трута — маленький комочек,
    высеки огонь умело,
    140 укрепи в светце лучину,
    чистить хлев ступай скорее,
    покорми пойди скотину.
    Матушки ревет буренка,
    лошадь свекра ржет призывно,
    145 деверя мычит корова,
    мечется телок золовки —
    ждут того, кто даст им сена,
    кто им клевера подбросит.
    По двору ходи лишь с ношей,
    150 в хлев входи с охапкой сена,
    с ласкою корми буренок,
    с нежностью овечек потчуй!
    Принеси скоту соломки,
    напои теляток слабых,
    155 стебельков дай жеребятам,
    ярочкам — помельче сена.
    На свиней не надо шикать,
    поросят пинать не надо:
    принеси корыто свиньям,
    160 поросятам — пойла в плошках.
    Отдыхать не надо в хлеве,
    спать нельзя в углу овчарни!
    Как управишься ты в хлеве,
    обрядишь свою скотину,
    165 приходи скорее в избу,
    вихрем залетай в жилище!
    Там уже ребенок плачет,
    маленький пищит в пеленках,
    ведь не объяснит, бедняжка,
    170 бессловесный не расскажет,
    холод мучает иль голод,
    или что-нибудь другое,
    прежде чем придет родная,
    спросит голосом родимым.
    175 А когда ты в дом заходишь,
    заходи сама — четвертой:
    приноси с водой ведерко,
    веник лиственный под мышкой,
    с пламенем в зубах лучину,
    180 ты сама четвертой будешь.
    Станешь в доме прибираться,
    подметать полы в жилище,
    пол сперва водой побрызгай,
    не набрызгай на ребенка.
    185 Если на полу ребенок,
    пусть он даже сын золовки,
    подними его на лавку,
    причеши, помой глазенки,
    в руки сунь кусочек хлебца,
    190 положи на ломтик масла.
    Если нет в жилище хлеба,
    щепкой пусть дитя играет.
    Коль мытьем столов займешься, —
    делай так хоть раз в неделю! —
    195 не забудь края столешниц,
    помни также и о ножках.
    Окати водою лавки,
    обмети крылом простенки,
    оботри края скамеек,
    200 щелочки в стене прочисти.
    Пыль, что на столах скопилась,
    собралась в избе на окнах,
    обмахни крылом легонько,
    оботри ветошкой влажной,
    205 чтобы пыль не разлеталась,
    к потолку не поднималась.
    С потолка сотри всю копоть,
    соскобли всю сажу с печки,
    не забудь столба печного,
    210 оботри получше грядки,
    чтоб изба избой казалась,
    чтоб жилье жилищем было.
    Слушай, дева молодая,
    что скажу тебе, промолвлю!
    215 Ты без шушуна не шастай,
    не шатайся без сорочки,
    не ходи простоволосой,
    босоногою не бегай,
    чтобы муж не рассердился,
    220 молодой не прогневился.
    Берегись, остерегайся
    на дворе рябин растущих:
    то — священные деревья,
    веточки на них — святые,
    225 на ветвях — святые листья,
    ягоды — того святее;
    ими девицу научат,
    сиротинушку наставят,
    как милее стать для мужа,
    230 стать сердечней для супруга.
    Чуткий слух имей мышонка,
    ноги быстрые — зайчонка.
    Пусть спина покорно гнется,
    гнется шейка молодая,
    235 как растущий можжевельник,
    как черемухи вершинка.
    Бодрой будь, не будь сонливой,
    не дремли, не забывайся,
    не стремись присесть повсюду,
    240 не спеши прилечь у печки,
    не клонись к постели теплой,
    не тянись к подушке мягкой.
    Деверь ли вернется с пашни,
    свекор ли придет с работы,
    245 муж из леса возвратится,
    ненаглядный твой — с подсеки,
    ты подай с водою ковшик,
    принеси им полотенце,
    подойди ко всем с поклоном,
    250 одари любезным словом.
    Коль свекровь идет из клети
    с коробом муки под мышкой,
    выбеги во двор навстречу,
    поклонись ты ей пониже,
    255 попроси с мукою короб,
    отнеси его в жилище.
    Коль сама порой не знаешь,
    догадаться не умеешь,
    чем тебе теперь заняться,
    260 за какое дело взяться,
    поспеши спросить свекровку:
    «Ой ты, милая свекровка!
    Как у вас ведут хозяйство,
    как работы выполняют?»
    265 Вымолвит в ответ хозяйка,
    слово выскажет такое:
    «Так у нас ведут хозяйство,
    так работы выполняют:
    здесь толкут и мелют зерна,
    270 ручку жёрнова вращают,
    из колодца носят воду,
    делают замесы теста,
    для печи дрова приносят,
    жарко печку нагревают,
    275 круглые катают хлебы,
    толстые пекут ковриги,
    чистят, моют всю посуду,
    ополаскивают миски».
    Лишь узнаешь у свекрови,
    280 что теперь должна ты делать,
    набери зерна сухого,
    к жерновам пойди в кладовку.
    Вот когда придешь в кладовку,
    к жерновам в чулане встанешь,
    285 грохочи не глоткой зычной,
    не своим девичьим горлом,
    грохочи гремящим камнем,
    рукояткою скрипучей!
    Не кряхти при этом громко,
    290 не вздыхай, вращая ручку,
    чтобы свекор не подумал,
    не помыслила свекровка,
    что кряхтишь ты там от злости,
    что вздыхаешь от досады.
    295 Решетом просей мучицу,
    принеси домой — берестой.
    Замеси покруче тесто,
    хлебы раскатай получше,
    чтоб комков не оставалось,
    300 неразмешанной закваски!
    Коль ушат положен набок,
    на плечо возьми ушатец,
    подхвати под мышку ковшик,
    отправляйся за водою.
    305 Ты неси ушат красиво
    на плече, на коромысле,
    ветерком лети обратно,
    мчись весенним суховеем,
    не задерживайся долго,
    310 у колодца ты не мешкай,
    чтобы свекор не подумал,
    не помыслила свекровка,
    что любуешься собою,
    на себя в источник смотришь,
    315 на здоровый свой румянец,
    на красу свою девичью.
    Коль пойдешь к костру поленьев,
    чтобы дров набрать охапку,
    не бросай плохих поленьев,
    320 не гнушайся и осиной.
    Опусти охапку тихо,
    не швыряй поленья шумно,
    чтобы свекор не подумал,
    не помыслила свекровка,
    325 что в сердцах дрова швыряешь,
    нрав капризный проявляешь.
    Как отправишься в кладовку,
    за мукой в амбар хозяйский,
    долго там не оставайся,
    330 на тропе в амбар не мешкай,
    чтобы свекор не подумал,
    не помыслила свекровка,
    что муки ты не жалеешь,
    раздаешь хозяйкам сельским.
    335 Как посуду мыть затеешь,
    плошки полоскать возьмешься,
    у кувшина вымой ручку,
    в кружках вычисти уто́ры[152],
    моешь кружку — край почисти,
    340 моешь ложку — ручку вымой.
    Ложкам счет веди в хозяйстве,
    не забудь число посуды,
    чтоб собаки не таскали,
    чтобы кошки не катали,
    345 чтобы птицы не клевали,
    не разбрасывали дети.
    Ведь детей в деревне много,
    не сочтешь белоголовых,
    что растаскивают кружки,
    350 что разбрасывают ложки.
    Как наступит банный вечер,
    наноси водицы в баню,
    веники распарь на камне,
    выветри из бани горечь.
    355 Не задерживайся в бане,
    не рассиживайся долго,
    чтобы свекор не подумал,
    не помыслила свекровка,
    что валяешься на лавке,
    360 на полочке отдыхаешь.
    Как придешь домой оттуда,
    пригласи в парилку свекра:
    «Дорогой любезный свекор!
    Для тебя готова баня —
    365 есть вода, распарен веник,
    вымыты полки и лавки,
    парься вволю, жарься вволю,
    всласть водою обливайся.
    Я сама парку подкину,
    370 под полком в прохладе сяду».
    Как придет пора пряденья,
    для тканья наступит время,
    не ищи ума в деревне,
    рук искусных — за рекою,
    375 мастерства — в соседнем доме,
    бёрда — у других хозяев.
    Напряди сама ты ниток,
    насучи сама ты пряжи,
    шерсть пряди не слишком круто,
    380 нить льняную делай круче.
    Намотай в клубок потуже,
    накрути на мотови́ло[153],
    с мотовила свей на вью́шку[154],
    с вьюшки натяни на кро́сно[155]!
    385 Бёрдышком стучи позвонче,
    поднимай проворней ниты,
    сшей суконные кафтаны,
    сделай юбки шерстяные,
    взяв шерстинки половинку,
    390 взяв очес овечки зимней,
    шерсточки овцы весенней,
    первошерстка летней ярки.
    Что поведаю, послушай,
    повторю еще разочек!
    395 Навари побольше пива,
    солодового напитка,
    взяв ячменную зернинку,
    полполена дров потратив.
    Солодить как жито станешь,
    400 прорастать положишь зерна,
    не мешай мутовкой солод,
    не ворочай ворошилом —
    перевертывай рукою,
    поворачивай ладошкой,
    405 забегай почаще в баню,
    чтобы солод не закиснул,
    на зерно не села кошка,
    кот на солод не улегся.
    Ты волков не опасайся,
    410 не страшись лесного зверя,
    как спешить ты будешь к бане
    в середине темной ночи!
    Если гость придет в жилище,
    на него не злись напрасно!
    415 Ведь всегда в хорошем доме
    про гостей запасы держат,
    мяса лишние кусочки,
    порумянее лепешки.
    Усади на лавку гостя,
    420 с ласковой начни беседы,
    угощай его словами,
    прежде чем обед поспеет.
    Уходить как соберется,
    как уже начнет прощаться,
    425 не ходи с ним до порога,
    не веди его за двери —
    милый может рассердиться,
    муж любимый — прогневиться.
    Коль сама ты пожелаешь
    430 побывать в гостях в деревне,
    отпросясь, иди к соседям,
    с разрешения — в деревню.
    У чужих в гостях бывая,
    речи там веди умело,
    435 не хули родного дома,
    не ругай своей свекрови!
    Если спросят молодухи,
    жены прочие пристанут,
    маслица свекровь дает ли,
    440 как родная мать давала,
    никогда не признавайся:
    не дает свекровь мне масла.
    Отвечай им, если спросят:
    «Поварешкою приносит!»
    445 Пусть лишь раз дает за лето
    залежавшегося масла!
    Вот еще о чем послушай,
    вот еще про что добавлю:
    как уйдешь теперь из дому,
    450 как придешь в избу чужую,
    не забудь про мать родную,
    не печаль свою старушку!
    Помни — мать тебя взрастила,
    грудью собственной вскормила,
    455 всем своим чудесным телом,
    всем своим прекрасным станом,
    не спала ночей с тобою,
    оставалась без обеда —
    все тебя качала в зыбке,
    460 все заботилась о дочке.
    Кто родную мать забудет,
    опечалит дорогую,
    в Маналу пусть не приходит,
    в Туонелу благочестивых.
    465 В Манале за все отплатят,
    в Туони отомстят жестоко
    тем, кто мать свою забудет,
    кто родную опечалит,
    выругают дочки Туони,
    470 выбранят девицы Маны:
    «Как ты мать свою забыла,
    опечалила родную?
    Мать помаялась немало,
    вынесла большие муки,
    475 на полке когда лежала,
    на соломе в теплой бане,
    в час, когда тебя рожала,
    выводила в мир малютку».
    На полу сидела бабка,
    480 побирушка под накидкой,
    что пороги обивает,
    ходит по миру с сумою.
    Вот как старая сказала,
    как она проговорила:
    485 «Петушок пропел подружке,
    курий сын — своей красотке,
    ворон спел порой весенней,
    в пору летнюю прокаркал!
    Это мне запеть бы надо,
    490 птицам этим помолчать бы.
    Ведь у них любимый рядом,
    дорогой супруг под боком —
    я ж бездомна, бесприютна,
    бесприютна, одинока.
    495 Выслушай меня, сестрица!
    Как придешь в жилище мужа,
    угождай не всем желаньям,
    как я мужу угождала,
    сладостным внимала трелям,
    500 всем капризам потакала.
    Дома я росла цветочком,
    веткой вереска красивой,
    стебелечком возносилась,
    поднималась вверх росточком,
    505 куманикой называлась,
    золотцем именовалась,
    на дворе отца — утенком,
    в доме матери — гусенком,
    водной птицею — у брата,
    510 пташкой малой — у сестрицы.
    Во дворе была цветочком,
    в поле — ягодкой-малинкой,
    возле берега резвилась,
    прыгала в лугах цветущих,
    515 песенки в долинах пела,
    куковала на пригорках,
    в рощах весело играла,
    развлекалась на полянах.
    Нюх ведет лису в ловушку,
    520 в западню хорька заводит.
    К жениху девицу тянет,
    в дом чужой ведет обычай.
    Так и создана девица,
    убаюкана красотка —
    525 стать невесткой в доме мужа,
    быть служанкой для свекрови.
    Вот я в край чужой попала,
    ягодка — в чужие земли,
    там меня за все бранили,
    530 ели поедом, брусничку.
    Каждый кустик там кусался,
    каждая ольха стегала,
    каждая береза била,
    каждая осина грызла.
    535 Я за мужа выходила —
    за свекровушку попала.
    Сватали — так обещали,
    увозили — так сулили
    целых шесть домов еловых,
    540 разных комнат — вдвое больше,
    вдоль полей, мол, — все амбары,
    вдоль дорог — луга с цветами,
    нивы ячменя — вдоль речек,
    вдоль боров — овсы густые,
    545 закрома зерном набиты,
    обмолота ждут овины.
    Сотня денег, мол, добыта,
    добывается — вторая.
    Я, дуреха, согласилась,
    550 соблазнилась, молодая:
    дом был на шести подпорках,
    на семи колах — избенка,
    ненавистью полны нивы,
    неприязнью полны рощи,
    555 полон двор моих несчастий,
    лес моих печалей полон,
    злоба ссыпана в сусеки,
    в скирды сметано коварство,
    сотня сказана ругательств,
    560 наготове — и вторая.
    Я не очень обижалась,
    быть хорошею пыталась,
    чтоб добиться уваженья,
    чтоб найти любовь и ласку.
    565 Я дрова носила в избу,
    я нагар с лучин снимала —
    лоб в дверях лишь разбивала,
    голову лишь расшибала:
    взгляд встречал меня недобрый,
    570 взор сердитый — у порога,
    глаз косой — среди жилища,
    око злобное — у окон.
    С гневных уст летело пламя,
    с языка срывались угли,
    575 с гневных уст дурного свекра,
    с языка его дрянного.
    Я не очень обижалась,
    уживаться все пыталась,
    быть покорною хотела,
    580 быть послушною желала.
    Словно заяц, я носилась,
    как хорек, вертелась в доме,
    очень поздно спать ложилась,
    очень рано поднималась —
    585 уваженья не добилась,
    не нашла любви и ласки,
    хоть сворачивала б горы,
    хоть раскалывала б скалы.
    В ступе зря толкла я зерна,
    590 сеяла крупу напрасно —
    все свекровка пожирала,
    огнегорлая глотала,
    за столом широким сидя,
    за тарелкой золоченой.
    595 Я же, бедная, питалась
    с жерновов мучною пылью.
    Был шесток столом невестки,
    поварешка — вместо ложки.
    Очень часто я, бедняжка,
    600 жалкая невестка в доме,
    приносила мох с болота,
    хлеб со мхом себе месила,
    черпала в колодце воду,
    лишь водою пробавлялась.
    605 Лишь тогда я ела рыбу,
    ела корюшку, бедняжка, —
    в дни, когда тянула невод,
    выбирала сети в лодку.
    Тут свекровь давала рыбу,
    610 не дала такой ни разу,
    чтоб еды хватило на день,
    чтоб хоть раз поесть досыта.
    Лето корм скоту носила,
    зиму всю навоз метала,
    615 как батрачка нанятая,
    как несчастная рабыня.
    В доме у моей свекрови
    мне всегда совали в руки:
    в риге — цеп потяжелее,
    620 льнотрепало покрупнее,
    на мостках — валек побольше,
    в хлеве — подлиннее вилы.
    Думали — не утомится,
    не умается — считали,
    625 хоть мужчины уставали,
    утомлялись даже кони.
    Так я, бедная служанка,
    днями целыми старалась,
    из силенок выбивалась.
    630 Вот пришло иное время:
    присудили — прямо в пекло,
    предали огню на милость.
    Ни за что меня бранили,
    понапрасну осуждали,
    635 хаяли мои привычки,
    имя доброе чернили.
    На меня хула валилась,
    сыпались слова проклятий,
    словно огненные искры,
    640 словно с неба град железный.
    Я и тут не обижалась,
    оставалась бы и дольше
    в услуженье у свекрови,
    у жестокой бабы в доме.
    645 Уж совсем мне тошно стало,
    стало мне невыносимо —
    стал жених мой волком лютым,
    стал медведем мой красавец:
    спал ко мне всегда спиною,
    650 ел, работал — отвернувшись.
    Оттого лила я слезы,
    плакала, таясь в амбаре.
    Вспоминала дни былые,
    прежнее свое приволье
    655 на дворах отца просторных,
    в доме матери сердечной.
    Тут уж я заговорила,
    тут уж я запричитала:
    «Мать меня родить сумела,
    660 деву-яблочко взрастила,
    подняла побег прекрасный,
    не туда лишь посадила,
    сунула росточек стройный
    в почву жалкую, худую,
    665 на поганую поляну,
    меж тугих корней березы,
    вечно плакать, горе мыкать,
    сетовать до самой смерти.
    Я рассчитывать могла бы
    670 на места получше этих,
    на подворья и пошире,
    на покои попросторней,
    на супруга и получше,
    на героя и покраше.
    675 Мне же увалень достался,
    навязался недотепа:
    статью ворону подобен,
    длинным носом схож с вороной,
    ртом своим похож на волка,
    680 на медведя — всем обличьем.
    Я могла б найти такого,
    на любой взойдя пригорок,
    взяв смолевый пень с дороги,
    в роще — ствол гнилой ольховый,
    685 лик слепила бы из дерна,
    из лишайника — бородку,
    рот — из камня, лоб — из глины,
    из углей горящих — очи,
    уши сделала б из капа,
    690 ноги — из развилка ивы».
    Так, несчастная, я пела,
    так вздыхала, горемыка.
    Мой красавец все услышал,
    за стеною оказавшись.
    695 Как он кинулся оттуда,
    подбежал к дверям амбара —
    по шагам его узнала,
    догадалась по ухватке:
    волосы торчком стояли,
    700 чуб без ветра развевался.
    Пасть от ярости оскалил,
    выпучил глаза от злости,
    дрын рябиновый — в ручище,
    палка гнутая — под мышкой,
    705 бил меня своей дубиной,
    колотил кривою палкой.
    Вечером — того похуже!
    Как собрался спать ложиться,
    положил под руку розги,
    710 кнут с гвоздя схватил ременный,
    чтоб меня терзать, беднягу, —
    не кого-нибудь другого.
    Вот пришла домой под вечер,
    собралась в постель ложиться,
    715 улеглась под боком мужа:
    лечь-то он позволил рядом,
    только стал толкать локтями,
    злобно тыкать кулаками,
    розгами хлестать нещадно,
    720 бить моржовым кнутовищем.
    Встала с ложа ледяного,
    поднялась с постели стылой.
    Следом муженек поднялся,
    гнать меня из дому начал,
    725 прядь мою схватил рукою,
    злобно в волосы вцепился,
    разметал по ветру кудри,
    расшвырял по суховею.
    Где же мне искать совета,
    730 у кого найти защиту?
    Сделала стальные кенги,
    медные свила шнурочки,
    у стены стояла долго,
    слушала в конце прогона,
    735 успокоится ли, злобный,
    усмирится ли, жестокий.
    Гневный муж не унимался,
    лютый зверь не усмирялся!
    Наконец я вся озябла,
    740 бедная, закоченела,
    у стены амбара стоя,
    за дверями замерзая.
    Думала я, размышляла:
    больше я терпеть не в силах
    745 этой ненависти вечной,
    бесконечного презренья
    в бесовском вертепе Лемпо,
    в этом чертовом гнездовье.
    Бросила я дом свой милый,
    750 теплое свое жилище,
    в путь отправилась, бедняжка,
    по болотам, по суглинкам,
    по чужим холодным водам.
    Прикатила к нивам брата,
    755 там скрипел засохший ельник,
    пел сосняк пышновершинный,
    каркали кругом вороны,
    стрекотали там сороки:
    «Дома твоего здесь нету,
    760 нет родимого гнездовья!»
    Не поверила сорокам,
    побежала к дому брата.
    Мне калитки проскрипели,
    мне пожаловались нивы:
    765 «Ты зачем домой явилась?
    Что узнать здесь пожелала?
    Твой отец давно скончался,
    опочила мать родная,
    стал тебе чужим твой братец,
    770 страшной злыднею — невестка!
    Не поверила калиткам,
    в избу к брату поспешила,
    подала я ручке руку —
    ручка обожгла морозом.
    775 Вот вошла сама в жилище,
    у дверей остановилась.
    Гордою была хозяйка —
    не пришла обнять золовку,
    мне руки не протянула.
    780 Гордою была и гостья —
    не пошла обнять невестку,
    ей руки не протянула.
    Протянула руку к печке —
    холодны бока у печки.
    785 Сунулась в очаг рукою —
    в очаге остыли угли.
    На скамейке брат разлегся,
    развалился на лежанке,
    сажи на плечах на сажень,
    790 копоти с вершок — на теле,
    с локоть — слой золы на космах,
    с четверть — самой черной грязи.
    Тут спросил у гостьи братец,
    обратился так к вошедшей:
    795 «Из каких краев заморских?»
    Я на это отвечала:
    «Что ж не узнаешь сестрицу,
    матери своей дочурку?
    Мы одной пестуньи дети,
    800 птенчики одной пичуги,
    мы одной семьи гусята,
    одного гнезда цыплята».
    Тут мой брат заплакал горько,
    прослезился очень сильно.
    805 Брат сказал своей супруге,
    прошептал своей подруге:
    «Накорми скорей сестрицу!»
    Вероломная хозяйка
    принесла мне щей из клети,
    810 с них собака жир слизала,
    их попробовала псина,
    Мусти, черный пес, отведал.
    Говорит мой брат супруге,
    шепчет на ухо подруге:
    815 «Принесла бы гостье пива!»
    Вероломная хозяйка
    принесла водицы гостье,
    да и то совсем негодной:
    той водою сестры мылись,
    820 полоскались в ней золовки.
    Я ушла тогда от брата,
    дом покинула родимый.
    По миру пошла, бедняжка,
    словно жалкая бродяжка,
    825 стала голью перекатной,
    бедной женщиной безродной,
    что стучит в чужие двери,
    в незнакомые ворота.
    Пущены по миру дети,
    830 в люди посланы, сиротки.
    Их, таких людей, немало,
    много есть таких на свете,
    кто меня корит нещадно,
    кто меня бранит жестоко.
    835 Мало лишь таких на свете,
    кто сказал бы слово ласки,
    молвил бы слова привета,
    кто на печку пригласил бы,
    как войду с дождя в жилище,
    840 попаду в избу с мороза
    в юбке с ледяным подолом,
    в шубе, снегом заметенной.
    Раньше, в годы молодые,
    не смогла б вовек поверить,
    845 хоть бы сто людей сказало,
    хоть бы тыща подтвердила,
    что такой пойду дорогой,
    на стезю такую стану,
    на какой я оказалась,
    850 на какую я ступила».

    Песнь двадцать четвертая



    Жениха учат, как он должен обращаться с невестой, как должен с ней обходиться, стихи 1-264. — Нищий старик рассказывает, как ему удалось когда-то укротить свою жену, с. 265–296. — Со слезами на глазах сетует невеста, что теперь она должна навек покинуть свой родимый дом, и прощается со всеми, с. 297–462. — Илмаринен подхватывает невесту на руки, усаживает ее в сани и отправляется в путь. Вечером третьего дня они прибывают домой, с. 463–528.

    Вот даны советы деве,
    наставления — невесте.
    Обращусь теперь я к братцу,
    жениху подам советы:
    5 «Женишок, любезный братец,
    ты родного мне милее,
    сына матери дороже,
    сына батюшки приятней!
    Ты послушай, мой любезный,
    10 что поведаю, что молвлю
    о невесте светлокосой,
    курочке, тобою взятой!
    Похвали судьбу за счастье,
    за чудесную добычу!
    15 Похвали сильней,
    коль хвалишь!
    Славная тебе досталась,
    славную послал Создатель,
    подарил тебе Всевышний.
    Похвали отца родного,
    20 похвали и мать побольше,
    что девицу воспитала,
    что взлелеяла невесту.
    До чего чиста невеста,
    до чего светла девица
    25 под опекою твоею,
    под защитою надежной.
    Славная — с тобою рядом,
    краснощекая — под боком,
    цепкая, цепом молотит,
    30 крепкая, косою косит,
    бойкая, белье полощет,
    полотно искусно белит,
    ловко нить прядет льняную,
    сноровисто ткет холстину.
    35 Так звенит у девы бёрдо,
    словно на холме кукушка,
    так снует челнок в основе,
    словно хорь среди поленьев,
    так вращается катушка,
    40 словно шишка в лапках белки.
    По ночам не спит деревня,
    все селенье — на пригорке
    от постукиванья бёрда,
    от жужжания катушки.
    45 Ты, дружок мой, женишок мой,
    мужа славного начало!
    Выкуй косу поострее,
    насади на косовище,
    выстругай косьё[156] в воротах,
    50 на пеньке отстукай жало!
    Засияет утром солнце —
    отведи на луг девицу,
    посмотри, как дева косит,
    как траву косою сносит,
    55 как осоку подсекает,
    луговой щавель сметает,
    кочки заодно срезает,
    начисто сечет побеги.
    Подойдет пора иная —
    60 дай челнок девице ткацкий,
    крепкие найди наби́лки[157],
    выстругай навой хороший,
    сделай ладные подножки[158],
    собери снаряд ткачихи!
    65 Посади к станку девицу,
    дай девице бёрдо в руки,
    зазвенит внезапно бёрдо,
    застучат подножки стана,
    донесется стук в деревню,
    70 бёрда звон помчится дальше.
    Будут спрашивать хозяйки,
    бабы сельские — дивиться:
    «Это кто же ткет полотна?»
    Так ты должен им ответить:
    75 «Это ткет моя родная,
    золотиночка грохочет».
    «Есть ли в полотне огрехи,
    рвет ли бёрдо нить основы?»
    «Нету в полотне огрехов,
    80 бёрдо нить не обрывает.
    Соткано, как девой Лунной,
    спряжено, как девой Солнца
    по узору Семизвездья,
    по совету Звездной девы».
    85 Ты, дружок мой, женишок мой,
    мужа славного начало!
    Как поедешь ты отсюда,
    как отправишься в дорогу
    вместе с юною девицей,
    90 с курочкой своей красивой,
    не вези свою голубку,
    пташечку с косой льняною,
    по ухабинам дороги,
    по углам чужих заборов,
    95 по пенечкам вдоль дороги,
    по камням, по бугорочкам.
    Ранее в избе отцовской,
    прежде в доме материнском
    по ухабам не возили,
    100 на забор не наезжали,
    за пенечки не цеплялись,
    по каменьям не скакали.
    Ты, дружок мой, женишок мой,
    мужа славного начало!
    105 Не вези свою девицу,
    не веди свою подругу:
    по углам в избе копаться,
    по закуткам — ковыряться.
    Ранее в избе отцовской,
    110 прежде в доме материнском
    по углам не копошилась,
    по закуткам не возилась,
    все сидела у окошка,
    посреди избы кружилась
    115 вечером — отцу отрадой,
    утром — матери усладой.
    Не вези, жених несчастный,
    не веди голубку эту
    разминать пестом бобо́вник[159],
    120 в ступе луб толочь сушеный,
    хлебы печь с соломой тертой,
    с горькою корой сосновой.
    Ранее в избе отцовской,
    прежде в доме материнском
    125 не толкли пестом бобо́вник,
    в ступе луб не разминали,
    хлебы не пекли с соломой,
    с горькою корой сосновой.
    Отвези ты нашу птичку,
    130 отведи к обильным нивам
    выгребать сусеки с рожью,
    закрома с зерном ячменным,
    испекать большие хлебы,
    пиво доброе готовить,
    135 хлеб замешивать пшеничный,
    тесто ситное готовить.
    Женишок, любезный братец!
    Нашей курочке прекрасной,
    драгоценному гусенку,
    140 не давай грустить в разлуке!
    Если час такой настанет,
    если дева затоскует,
    заведи коня в оглобли,
    запряги гнедого в сани,
    145 деву в дом свези отцовский,
    в материнское жилище.
    Нашу курочку родную,
    коноплянку дорогую
    не держи своей рабыней,
    150 не считай своей прислугой,
    позволяй ходить ей в погреб,
    разрешай бывать в амбаре.
    Ранее в избе отцовской,
    прежде в доме материнском
    155 не держали за рабыню,
    не считали за прислугу,
    в погреб заходить давали,
    разрешали быть в амбаре.
    Там ломоть отрежет ситный,
    160 здесь яйцо крупней присмотрит,
    молочка возьмет в кадушке,
    постоит у бочки с пивом,
    отопрет амбары утром,
    вечерком запрет кладовки.
    165 Ты, дружок мой, женишок мой,
    мужа славного начало!
    Если будешь добрым к деве,
    прослывешь хорошим зятем:
    как приедешь в гости к тестю,
    170 как придешь в жилище к теще,
    угостят тебя там славно,
    напоят, накормят сытно,
    выпрягут коня из санок,
    отведут его в конюшню,
    175 напоят коня, накормят,
    поднесут овса лукошко.
    Не считай, что наша дева,
    наша птичка-коноплянка,
    из безродного семейства,
    180 из неведомого дома.
    Дом у нашей девы знатный,
    род великий, род обширный:
    коль бобов посеять меру —
    боб на каждого придется,
    185 долгунца посеять меру —
    волоконце лишь придется.
    Никогда, жених любезный,
    не наказывай девицу,
    не учи батрацкой плетью,
    190 не секи кнутом ременным,
    розгами в пять виц не потчуй,
    на крыльце жену не шлепай.
    Ранее в избе отцовской,
    прежде в доме материнском
    195 не учили рабской плетью,
    не секли кнутом ременным,
    розгами в пять виц не драли,
    на крылечке не хлестали.
    За нее ты стой стеною,
    200 будь надежною опорой,
    не давай свекрови трогать,
    не давай ругать и свекру,
    обижать жену чужому,
    возводить хулу — соседу.
    205 Постегать семья прикажет,
    наказать попросят люди,
    пожалей ее, бедняжку,
    пощади свою подружку,
    ту, кого три года сватал,
    210 ту, к кому всю жизнь стремился.
    Ты учи свою супругу,
    яблочко свое родное,
    наставляй жену в постели,
    за прикрытыми дверями.
    215 Так учи ее два года:
    первый год учи лишь словом,
    год второй учи лишь взглядом,
    в третий год ногою топни.
    Коли тут не осознает,
    220 не послушается дева,
    в камыше сорви тростинку,
    в верещатнике — хвощинку,
    ею поучи девицу,
    целый год еще советуй,
    225 мягкой постегай хвощинкой,
    стебельком сухой осоки,
    не хлещи покуда плеткой,
    не секи лозой девицу!
    Коли тут не осознает,
    230 не послушается дева,
    вицу принеси из лесу,
    ветвь березы — из лощины,
    спрятав под полою шубы,
    чтоб соседи не узнали.
    235 Покажи тихонько деве,
    замахнись, не ударяя.
    Коль и тут не осознает,
    не послушается дева,
    вицей поучи девицу,
    240 веткою наставь березы
    в доме с четырьмя углами,
    между стен, набитых мохом.
    Не наказывай на поле,
    на меже не бей девицу —
    245 шум в деревне будет слышен,
    ссора — на чужом подворье,
    вопль жены — в соседском доме,
    гвалт большой — в лесу далеком.
    Постегай лишь плечи деве,
    250 мягкие попарь местечки.
    Никогда не бей по глазу,
    никогда не бей по уху —
    вздуется над бровью шишка,
    затечет синяк под глазом.
    255 Деверь сразу же спросил бы,
    свекор так предположил бы,
    пахари сказали б в поле,
    посмеялись бы соседки:
    «Может, на войну ходила,
    260 может, в битве побывала,
    или волк терзал бедняжку,
    мял медведь, хозяин леса?
    Не жених ли был тем волком,
    не супруг ли — тем медведем?»
    265 На печи там старец грелся,
    на камнях печных, бродяжка.
    Так промолвил с печки старец,
    так проговорил бродяжка:
    «Никогда, жених любезный,
    270 женской блажи не потворствуй,
    жаворонка нежным трелям,
    как потворствовал я, бедный.
    Покупал ей хлеб и мясо,
    нес ей масло, нес ей пиво,
    275 рыбу покупал любую,
    доставлял все разносолья,
    пиво — из своих селений,
    из чужих краев — пшеницу.
    Ничего я не добился,
    280 не достиг расположенья.
    Женушка в избу врывалась,
    чуть не в волосы вцеплялась,
    искривив лицо от злости,
    выпучив глаза от гнева,
    285 рявкала в остервененье,
    в озлоблении орала,
    обзывала толстозадым,
    колуном тупым честила.
    Вспомнил я другое средство,
    290 способ отыскал получше:
    ошкурил пруток березы —
    сразу птичкою назвала,
    можжевела ветвь очистил —
    золотинке поклонилась,
    295 похлестал маленько розгой —
    обняла меня за шею».
    Тут невеста завздыхала,
    завздыхала, затужила,
    принялась тихонько плакать.
    300 Молвила слова такие:
    «Тяжела людей разлука,
    нелегко других прощанье —
    тяжелей своя разлука,
    ближе мне свое прощанье.
    305 Ухожу я с горьким чувством,
    расстаюсь — с тяжелым сердцем
    с этой знатною деревней,
    с домом этим знаменитым,
    где росла я так чудесно,
    310 так свободно вырастала
    в годы юности девичьей,
    в золотую пору детства.
    Раньше я совсем не знала,
    не догадывалась прежде,
    315 что придется мне покинуть,
    что оставить доведется
    склоны этих гор прекрасных,
    дорогих холмов вершины.
    Знаю я: отъезд мой близок,
    320 близок скорый час прощанья —
    выпита разлуки чаша,
    пиво горькое прощанья,
    скоро санки развернутся
    задом — к дому дорогому,
    325 боком — к батюшкиной клети,
    к хлеву — наискось немного.
    Чем же оплатить сумею,
    расставаясь, разлучаясь,
    молоко своей родимой,
    330 ласку батюшки родного,
    дружбу братца дорогого,
    нежность ласковой сестрицы?
    Батюшка, тебе спасибо
    за мое житье былое,
    335 за былое угощенье,
    за хорошие кусочки.
    Матушка, тебе спасибо,
    что меня качала в зыбке,
    на руках меня носила,
    340 юною кормила грудью.
    Братцу говорю спасибо,
    братцу и моей сестрице,
    всей семье моей спасибо,
    всем ровесницам-подружкам,
    345 с кем я детство проводила,
    с кем я вместе подрастала.
    Батюшка ты мой родимый,
    матушка моя родная,
    весь мой род, великий, славный,
    350 все мое родное племя,
    не тоскуйте, не тужите,
    не впадайте в грусть большую
    оттого, что уезжаю,
    отправляюсь в край безвестный!
    355 Ведь и там есть божье солнце,
    ведь и там сверкает месяц,
    звездочки сияют в небе,
    простирает ручку Ковшик
    даже в самых дальних землях,
    360 даже в тех краях далеких,
    не единственно — над нами,
    над отцовскими дворами.
    Суждено мне распроститься
    с золотым отцовским домом,
    365 с этой горенкой родимой,
    с материнским хлебосольством,
    с берегом родным, с болотом,
    со двором, с травой зеленой,
    со своей водою светлой,
    370 с золотым песком озерным —
    пусть купаются здесь жены,
    пастушки в воде резвятся.
    Шалунам оставлю топи,
    лежебокам — луговины,
    375 отдыхающим — ольховник,
    странствующим — верещатник,
    мимо проходящим — прясла,
    вдаль шагающим — прогоны,
    пробегающим — подворье,
    380 прислонившимся — простенки,
    поломойкам — половицы,
    подметальщикам — настилы,
    поле — скачущим оленям,
    чащи — прыгающим рысям,
    385 луг отдам гусиной стае,
    рощи — птицам перелетным.
    Уезжаю безвозвратно,
    ухожу вдвоем отсюда
    в темноту осенней ночи,
    390 на весенний лед непрочный,
    где следов не остается,
    никаких на льду отметин,
    никаких в снегу узоров
    от касания подолов.
    395 Как сюда приеду снова,
    навещу свой дом родимый,
    не услышит мать рыданий,
    слез отец мой не увидит,
    как начну над ними плакать,
    400 причитать у изголовья,
    где трава уж зеленеет,
    где поднялся можжевельник
    над челом меня вскормившей,
    надо лбом меня родившей.
    405 Как сюда прибуду снова,
    на дворы вернусь большие, —
    здесь никто меня не вспомнит,
    кроме двух былых знакомцев:
    в изгороди нижней связки,
    410 дальнего кола в ограде,
    что поставила я в детстве,
    что в девичестве вплетала.
    Матушки родной корова,
    мной вспоённая когда-то,
    415 выкормленная девицей,
    замычит в загоне глухо
    на неприбранном подворье,
    среди зимней непогоды, —
    только та еще признает,
    420 дочкою почтет хозяйской.
    Вековечный конь отцовский,
    мною вскормленный когда-то,
    выхоженный юной девой,
    во дворе заржет тихонько,
    425 на неприбранном подворье,
    среди зимней непогоды —
    он меня еще признает,
    дочкою почтет хозяйской.
    Брата старая собака,
    430 мною вскормленная в детстве,
    выученная девицей,
    в конуре залает тихо
    на неприбранном подворье,
    среди зимней непогоды —
    435 та меня лишь и признает,
    дочкою почтет хозяйской.
    И никто меня не вспомнит,
    как вернусь я в дом родимый,
    хоть и гавани здесь те же,
    440 те же все места родные,
    те ж сиговые проливы,
    тони рыбные — все те же.
    Ты прощай, изба родная,
    дом под крышею тесовой!
    445 Хорошо опять вернуться,
    побывать в родимом доме.
    Ты прощай, мое крылечко,
    сени с полом деревянным!
    Хорошо бы возвращаться,
    450 прибегать в родные сени!
    Ты прощай, мое подворье,
    двор с рябинами родными!
    Хорошо бы возвращаться,
    прибегать во двор любимый.
    455 Ты прощай, мой край родимый:
    ягодные боровины,
    тропки средь лугов цветущих,
    вересковые опушки,
    сотни островов озерных,
    460 омуты озер сиговых,
    ельники холмов знакомых,
    березняк далекой корбы».
    Тут кователь Илмаринен
    в сани подхватил девицу,
    465 резвого кнутом ударил,
    так сказал он, так промолвил:
    «Берега озер, прощайте,
    берега, опушки леса,
    сосны на вершинах сопок,
    470 стройные в бору деревья,
    за избой — кусты черемух,
    можжевельник — у колодца,
    стебли ягод — на полянах,
    стебли ягод, стебли злаков,
    475 ветки ивы, корни ели,
    ольх листва, кора березы».
    Тут кователь Илмаринен
    со двора поехал Похьи.
    Дети Похьи петь остались,
    480 дети пели, распевали:
    «Черная примчалась птица,
    из-за леса прилетела,
    нашу уточку сманила,
    соблазнила земляничку,
    485 яблочко у нас украла,
    нашу рыбку умыкнула,
    мелкой денежкой сманила,
    серебром уговорила.
    Кто теперь сведет на берег,
    490 кто тропу укажет к речке?
    Без воды ушаты будут,
    коромысла — без ведерок,
    будет пол в избе немытым,
    неподметенным — в покоях,
    495 грязными — края у рюмок,
    ручки черными — у чашек».
    Там кователь Илмаринен
    вместе с юною девицей
    в легких саночках катился,
    500 берегами Похьи мчался
    вдоль медового пролива,
    по хребту гряды песчаной.
    Пел песок, звенела галька,
    путь бежал, кошевка мчалась,
    505 гулко гуж гудел железный,
    стукал полоз деревянный,
    тарахтел копыл крушинный,
    крепкая дуга дрожала,
    вицы заверток визжали,
    510 кольца медные бренчали —
    резвый конь так быстро мчался,
    торопился белолобый,
    ехал день, второй катился,
    третий день вперед стремился,
    515 он держал рукою вожжи,
    деву прижимал другою,
    ногу вытянул вдоль санок,
    сунул под кошму другую.
    Конь бежал, кошевка мчалась,
    520 день катился, убавлялся.
    Вот на третий день под вечер,
    в час перед заходом солнца
    завиднелся дом родимый,
    показались избы Илмы[160].
    525 Дым веревкой вился в небо,
    густо сажа поднималась,
    из дверей клубы валили,
    устремлялись прямо к тучам.

    Песнь двадцать пятая



    Жениха, невесту и поезжан встречают в доме Илмаринена, стихи 1-382. — Всех угощают и поят пивом. Вяйнямёйнен поет и расхваливает хозяина, хозяйку, старшего дружку жениха, подружку невесты и всех гостей, с. 383–672. — На пути домой со свадьбы у Вяйнямёйнена ломаются сани, он исправляет их и продолжает путь, с. 673–738.

    Дома долго ожидали,
    все глядели, все глазели,
    скоро ль будут поезжане
    в доме Илмари с невестой.
    5 У старух глаза слезились
    от сидения у окон,
    у молодок ноги гнулись
    от томленья у калиток,
    зябли ноги у детишек
    10 от стоянья у простенков,
    у людей истерлась обувь
    от хождения на берег.
    Вот однажды на рассвете,
    как-то в день один прекрасный,
    15 шум послышался из чащи,
    скрип саней — из боровины.
    Локка, славная хозяйка,
    рода Калевы девица,
    так промолвила, сказала:
    20 «Это саночки сыночка!
    Это он из Похьи едет,
    с молодой женою катит!
    Поверни домой, сыночек,
    в сторону дворов родимых,
    25 что твой батюшка поставил,
    твой родитель обустроил!»
    Вот кователь Илмаринен
    вскоре ко двору подъехал,
    к дому, что отец поставил,
    30 что родитель обустроил.
    Свищут рябчики красиво
    на дуге из крепкой ивы,
    радостно поют кукушки
    в передке саней узорных,
    35 белки весело резвятся
    на оглобельках кленовых.
    Локка, ладная хозяйка,
    рода Калевы девица,
    молвила слова такие,
    40 так приветливо сказала:
    «Ждали люди новолунья,
    юные — восхода солнца,
    дети — зрелой земляники,
    волны — лодки просмоленной.
    45 Не ждала я новолунья,
    не ждала восхода солнца:
    я ждала приезда сына,
    сына милого с невестой.
    Все ждала с утра до ночи,
    50 запропал куда, гадала:
    то ли ждет, как повзрослеет,
    как девица раздобреет,
    коли сразу не вернулся,
    хоть и обещал приехать
    55 по следам, еще приметным,
    по следам, еще горячим.
    По утрам в окно глядела,
    напролет все дни смотрела —
    что ж не едут санки сына,
    60 не грохочут на ухабах,
    к нашим маленьким подворьям,
    к нашим узеньким прогонам.
    Пусть хоть из соломы мерин,
    пусть хоть в два копы́ла[161] сани,
    65 все равно звала б кошевкой,
    называла бы повозкой,
    если б в ней катился братец,
    вез красавицу сыночек.
    Я весь век о том мечтала,
    70 день-деньской в окно глядела:
    голова склонилась набок,
    в сторону сползла прическа,
    начали глаза смежаться —
    так ждала, чтоб сын приехал
    75 к нашим маленьким подворьям,
    к нашим узеньким прогонам.
    Наконец сыночек едет,
    напоследок прибывает.
    С ним красавица девица,
    80 краснощекая — под боком.
    Женишок, любимый братец,
    распряги коня гнедого,
    отведи его на место
    к давешней кормушке с сеном,
    85 к прежнему с овсом корыту.
    Пожелай нам всем здоровья,
    поздоровайся с другими,
    поклонись всему селенью!
    Как положишь всем поклоны,
    90 расскажи нам о поездке:
    не встречался ли с хулою,
    не болел ли ты в дороге
    с дней, когда уехал к теще,
    в дом к единственному тестю?
    95 Девичью сломил ли волю,
    взял ли крепости ворота,
    сокрушил ли замок девы,
    развалил ли стену дома,
    вторгся ли в жилище тещи,
    100 сел ли на скамейку тестя?
    Вижу я и без расспросов,
    без выведыванья знаю:
    в здравии свой путь проехал,
    в благоденствии — дорогу.
    105 Взял голубку, с волей сладил,
    крепости разбил ворота,
    сокрушил из теса замок,
    своротил из клена стену,
    погостил в избе у тещи,
    110 побывал в дому у тестя.
    Уточка твоя — под боком,
    курочка твоя — под мышкой,
    дева чистая — под боком,
    дева светлая — под мышкой.
    115 Кто такую ложь придумал,
    кто молву пустил дурную,
    мол, жених впустую ездил,
    мол, коня гонял напрасно?
    Не пустым жених приехал,
    120 не гонял коня напрасно:
    было что везти гнедому,
    было что тянуть каурке.
    Добрый конь в поту примчался,
    в мыле — резвый жеребенок
    125 оттого, что вез цыпленка,
    вез цветущую девицу.
    Выдь, красавица, из санок,
    божий дар, оставь сиденье!
    Поднимайся без поддержки,
    130 выбирайся без подмоги,
    хоть и молод твой помощник,
    хоть и вежлив твой попутчик.
    Только встанешь из кошевки,
    лишь поднимешься с сиденья,
    135 по тропе ступай туманной,
    по земле под цвет печенки,
    что выравнивали свиньи,
    что вытаптывали чушки,
    утрамбовывали овцы,
    140 кони гривой обметали.
    Ты ступай шажком гусенка,
    ножками утенка топай
    по прогонам подметенным,
    по утоптанным полянам,
    145 по дворам, что свекор ставил,
    обустроила свекровка!
    Там, где брат строгает струги,
    где сестра берет марену.
    На ступеньки стань ногою,
    150 по полу сеней прошествуй,
    по сеням пройди медовым,
    из сеней пожалуй в избу,
    в дом под балку коренную,
    под навес красивой кровли.
    155 Ведь уже зимою прошлой,
    ведь уже прошедшим летом
    крякал пол из кости кряквы,
    что тебе ходить по полу:
    золотом звенела кровля,
    160 что тебе стоять под кровлей;
    ликовали окна в доме,
    что тебе сидеть у окон.
    Ведь уже зимою прошлой,
    ведь уже прошедшим летом
    165 ворковала ручка двери
    о руке в красивых перстнях,
    охали пороги дома
    о твоих подолах тонких,
    двери сами открывались —
    170 открывальщицу впускали.
    Ведь уже зимою прошлой
    ведь уже прошедшим летом
    повернулся дом навстречу
    убиральщице избушки,
    175 сени широко раскрылись
    подметальщице навстречу,
    голос подали ступеньки —
    ждали с веником молодку.
    Ведь уже зимою прошлой,
    180 ведь уже прошедшим летом
    двор тихонько повернулся
    к той, кто щепочку поднимет;
    все амбары приседали
    перед той, кто дверь откроет,
    185 гнулись грядки[162], гнулись полки,
    под наряды прогибались.
    Ведь уже зимою прошлой,
    ведь уже прошедшим летом
    все прогоны поджидали
    190 ту, что здесь коров погонит;
    хлев подвинулся поближе
    к той, кто в хлеве приберется,
    даже скотный двор раздался —
    для тебя прибавил места.
    195 Ведь уже и нынче утром,
    ведь уже и днем вчерашним
    все буренушка мычала
    по тому, кто даст ей корма,
    ржал тихонько жеребенок
    200 по тому, кто кинет сена,
    жалобно ягненок блеял
    по тому, кто даст горбушку.
    Ведь уже и нынче утром,
    ведь уже и днем вчерашним
    205 старики в окно глядели,
    дети бегали на берег,
    женщины у стен томились,
    парни у дверей толпились
    в ожидании молодки,
    210 в ожидании невесты.
    Здравствуй, двор со всем народом,
    улица — с толпой героев,
    с приглашенными — крылечко,
    с прибежавшими — ступеньки,
    215 с деревенским людом — сени,
    здравствуй, кровля из бересты,
    здравствуй, дом со всем народом,
    с ребятишками — настилы!
    Здравствуй, месяц — князь красивый,
    220 поезжане от невесты!
    Никогда здесь не бывало,
    ни вчера, ни даже прежде,
    столь торжественного люда,
    столь красивого народа!
    225 Женишок, мой славный братец!
    Отведи платочек красный,
    шелковое покрывало —
    покажи свою куничку,
    ту, что пять годочков сватал,
    230 кем все восемь любовался.
    Ту ли взял, за кем поехал?
    Ты хотел голубку выбрать,
    ту, что на земле всех краше,
    что милее всех на море.
    235 Вижу, вижу без расспросов,
    без ответов понимаю:
    ты привез домой голубку,
    утку синюю доставил.
    Самый нежный прутик вербы
    240 взял ты в роще самой свежей,
    ветвь черемухи душистой
    взял в черемуховой чаще».
    На полу сидел ребенок,
    с полу речь повел такую:
    245 «Что же ты привез, мой братец?
    По обличью — пень смолевый,
    по фигуре — бочка с дегтем,
    чуть повыше мотовила.
    Ой-ой-ой, жених несчастный!
    250 О такой ли век свой думал?
    Взять хотел ценою в сотню,
    деву в тысячу — сосватать.
    Вот и взял ценою в сотню,
    взял уродливую — в тыщу!
    255 Приволок ворону с топи,
    с изгороди взял сороку,
    пугало — с большого поля,
    с пашни — черную грачиху.
    Чем же век свой занималась,
    260 что ты делала все лето?
    Варежек не навязала,
    не наделала чулочков.
    В дом ни с чем пришла невеста,
    без подарков — в избу свекра:
    265 в сундуке шуршат лишь мыши,
    лопоухие — в шкатулке!»
    Локка, ладная хозяйка,
    рода Калевы девица,
    странные услышав речи,
    270 молвила слова такие:
    «Что ты мелешь, несмышленый,
    что болтаешь ты, негодный?
    Пусть других девиц поносят,
    пусть иных срамят прилюдно,
    275 только не девицу эту,
    не гостей в жилище нашем.
    Глупые слова промолвил,
    повторил слова дурные —
    с языка телка ночного,
    280 изо рта щенка слепого!
    Деву взял жених из лучших,
    из красавиц самых славных,
    взял как спелую брусничку,
    как на горке земляничку,
    285 взял как с дерева кукушку,
    как пичужку снял с рябины,
    красноперую — с березы,
    с клена — птицу-белогрудку.
    Не сыскал бы даже в Саксе,
    290 не нашел бы даже в Виро
    этой девушки прекрасней,
    этой уточки милее,
    этого лица красивей,
    этой стати благородней,
    295 этих чистых рук белее,
    этой нежной шейки лучше.
    Не пустой пришла девица:
    шубы есть в ее приданом,
    новых покрывал немало,
    300 много есть суконных тканей.
    Много у девицы этой
    сделанного веретенцем,
    самопрялкою красивой,
    ловкими ее руками.
    305 Есть тут белые полотна,
    зимней выстираны вьюгой,
    выбелены днем весенним,
    высушены летним солнцем.
    Тут и тонкие простынки,
    310 тут и мягкие подушки,
    тут и шелковые шали
    и накидки шерстяные.
    Молодуха, молодица,
    краснощекая девица,
    315 ты слыла прекрасной девой,
    славной дочкою отцовской,
    будь такой же молодухой,
    будь невесткою такой же.
    Не тужи ты, не печалься,
    320 не отчаивайся, дева!
    Привезли не на болото,
    не на край канавы грязной —
    привезли из мест богатых
    на места еще богаче;
    325 из избы, где пива много,
    взяли в дом, где пива больше.
    Молодуха, молодица!
    Вот о чем спросить желаю:
    ты видала ль, проезжая,
    330 тучные стога на ниве,
    скирды длинные на поле?
    Это все — богатство дома,
    это все жених поставил,
    сам вспахал и сам посеял.
    335 Ой девица-молодица!
    Вот что я хочу добавить:
    раз уж в дом войти сумела,
    ты сумей ужиться в доме!
    Хорошо здесь жить молодке,
    340 здесь привольно быть невестке:
    с простоквашей кадка рядом,
    под рукой масленка с маслом.
    Хорошо здесь жить девице,
    курочке расти привольно —
    345 здесь полки просторны в бане,
    широки в жилище лавки.
    Как отец — хозяин в доме,
    словно мать — в избе хозяйка,
    молодцы — родные братья,
    350 девушки — родные сестры!
    Коль придет тебе охота,
    коль появится желанье
    рыбки съесть, отцом добытой,
    дичи, выловленной братом,
    355 не проси, чтоб деверь подал,
    чтоб тебе принес твой свекор,
    обратись ты прямо к мужу,
    попроси о том супруга!
    Нет в лесу такого зверя,
    360 нет таких четвероногих,
    нет подобных птиц небесных,
    нет летающих на крыльях,
    нет и под водою даже
    рыбьей стаи самой лучшей,
    365 чтоб не добыл твой добытчик,
    твой добытчик, твой кормилец.
    Хорошо здесь жить девице,
    курочке расти приятно —
    к жерновам спешить не надо,
    370 к ступе тяжкой торопиться.
    Водопад здесь жито мелет,
    здесь поток мельчит пшеницу,
    волны здесь посуду моют,
    пена моря полоскает.
    375 Что за славная деревня!
    В мире лучшее местечко!
    Там — луга, повыше — нивы,
    посреди — деревня наша,
    чуть пониже — милый берег,
    380 возле берега водица:
    там привольно плавать утке,
    колыхаться — водной птице».
    Всех гостей тут напоили,
    напоили, накормили,
    385 накормили вволю мясом,
    превосходными блинами,
    хлебным пивом угостили,
    сладким суслом из пшеницы.
    Было что отведать гостю,
    390 было что поесть, что выпить
    в красных чашах деревянных,
    в дорогих красивых мисках,
    тут пирог — бери ломтями,
    масло — отрезай пластами,
    395 сиг — разваливай руками,
    лосось — нарезай кусками
    резаком посеребренным,
    золотым ножом красивым.
    Пиво здесь не покупали,
    400 бражку не за марки брали —
    пиво с матицы струилось,
    из колков сочилась брага,
    чтоб не засыхали глотки,
    чтобы люди веселились.
    405 Кто же стал певцом законным,
    куковальщиком искусным?
    Старый вещий Вяйнямёйнен,
    песнопевец вековечный,
    сам завел на свадьбе песни,
    410 заклинанья петь принялся.
    Вымолвил слова такие,
    произнес такие речи:
    «Ой вы, братцы золотые,
    высказанные реченья,
    415 вы, друзья мои, словечки,
    слушайте, что я промолвлю!
    Редко гуси — клювом к клюву,
    редко сестры — с глазу на глаз,
    редко братовья — бок о бок,
    420 матери одной питомцы,
    сходятся на этих землях,
    в крае Похьелы убогой.
    Так не взяться ли за пенье,
    не приняться ль за сказанье?
    425 Пенье — труд для песнопевца,
    кукованье — для кукушки,
    крашенье — для Девы красок,
    ткачество — для Девы ткани.
    Ведь поют же дети Лаппи,
    430 в травяных лаптях герои,
    изредка поев лосины,
    бока тощего оленя.
    Отчего ж не спеть мне песню,
    что ж не петь и нашим людям,
    435 на ржаных харчах добротных,
    на припасах превосходных.
    Ведь поют же дети Лаппи,
    в травяных лаптях герои,
    пригубив воды из чашки,
    440 закусив корой сосновой,
    отчего ж не спеть мне песню,
    что ж не петь и нашим людям,
    пива хлебного отведав,
    пригубив ячменной браги.
    445 Ведь поют же дети Лаппи,
    в травяных лаптях герои,
    у кострищ своих коптящих,
    у дымящих головешек,
    отчего ж не спеть мне песню,
    450 что ж не петь и нашим людям
    в этом доме знаменитом,
    под чудесной этой крышей.
    Славно здесь мужам живется,
    хорошо живется женам
    455 рядом с полубочкой пива,
    у кадушки с медом сладким,
    есть сиги в проливах близких,
    лососи на ближних то́нях[163]
    пищи всей не съесть вовеки,
    460 не испить хмельных напитков.
    Славно здесь мужам живется,
    хорошо живется женам,
    тут за трапезой не тужат,
    за едой не унывают,
    465 здесь пируют беззаботно,
    проживают здесь беспечно,
    до поры, покуда живы
    сам хозяин и хозяйка.
    Так хозяина ли славить
    470 иль хозяюшку вначале?
    Древние мужи вначале
    славили главу семейства,
    кто принес избу с болота,
    кто доставил дом из корбы,
    475 с комлем — мя́ндовые[164] бревна,
    сосны мощные — с вершиной,
    уложил на лучшем месте,
    на поляне подходящей
    для жилища родового,
    480 для красивого подворья.
    Дом срубил из бревен бора,
    из деревьев с гор громадных.
    На утесах взял стропила,
    слеги — в ягодных чащобах,
    485 на холмах надрал бересты,
    мха набрал с болотин талых.
    Ладно срублено жилище,
    аккуратно дом поставлен.
    Сто мужей на срубе было,
    490 тысяча была на крыше,
    как рубили эти стены,
    половицы настилали.
    В дни, когда хозяин строил
    эти дивные хоромы,
    495 вихрь не раз лохматил кудри,
    непогода чуб трепала,
    оставлял не раз хозяин
    рукавицы на каменьях,
    шапку — на суку еловом,
    500 с ног чулки — в болоте вязком.
    Не единожды хозяин
    спозаранок на рассвете,
    до того, как люди встанут,
    до того, как все проснутся,
    505 просыпался у кострища,
    в шалаше из хвойных веток.
    Волосы чесал хвоею,
    обмывал лицо росою.
    Оттого любим хозяин,
    510 оттого здесь гости в доме,
    все поют в избе на лавках,
    веселятся у окошек,
    посередке распевают,
    по закуткам заклинают,
    515 топчутся у всех простенков,
    ходят около заборов,
    по всему двору гуляют,
    бегают по всем полянам.
    Вот уже воспет хозяин,
    520 восхвалю теперь хозяйку
    за еду, за угощенье,
    за богатый стол просторный.
    Напекла хозяйка хлебов,
    толокна намяла много
    525 расторопными руками,
    всем десятком пальцев гибких.
    Подала с почетом хлебы,
    всех отменно накормила,
    вдоволь было всем свинины,
    530 вволю пышных колобочков.
    Лезвия ножей тупились,
    заворачивались жала,
    лбы лососьи рассекая,
    щучьи головы срезая.
    535 Щедрая хозяйка дома,
    эта славная большу́ха[165],
    раньше петухов вставала,
    прежде сыновей куриных,
    эту свадьбу собирая,
    540 пироги приготовляя,
    делая питье хмельное,
    ставя пиво молодое.
    Щедрая хозяйка дома,
    эта славная большуха,
    545 пиво доброе сварила,
    сделала напиток сладкий
    из пророщенного жита,
    хлебных зерен соложенных.
    И не палкою мешала,
    550 не корявым коромыслом —
    все руками ворошила,
    все ладошкой разгребала
    в свежевыветренной баньке,
    на полке отменно чистом.
    555 Щедрая хозяйка дома,
    эта славная большуха,
    не дала росткам закиснуть,
    солоду землей пропахнуть —
    часто в баню забегала,
    560 заходила даже в полночь,
    не боясь волков свирепых,
    злых зверей не опасаясь.
    Вот воспета и хозяйка.
    Дай теперь восславлю свата.
    565 Кто был па́тьвашкой[166] назначен,
    выбран тысяцким[167] на свадьбу?
    Патьвашкой стал муж из лучших,
    радость всей деревни — сватом
    Как у патьвашки, у свата,
    570 свитка тонкого суконца,
    в самый раз она в подмышках,
    по фигуре — в пояснице.
    Как у патьвашки, у свата,
    ладно сшит кафтан суконный:
    575 по полу влачатся полы,
    по земле — края подола.
    Чуть виднеется рубашка,
    лишь проглядывает малость,
    словно соткана Луною,
    580 девою с красивой брошкой.
    Как у патьвашки, у свата
    поясочек из тумана,
    дочкой Солнца разукрашен,
    девой с яркими ногтями —
    585 в дни, когда огня не знали,
    не было его в помине.
    Как у патьвашки, у свата,
    на ногах чулки из шелка,
    на чулках из шелка ленты,
    590 тонкотканые подвязки
    чистым золотом расшиты,
    чистым серебром повиты.
    Как у патьвашки, у свата,
    кенги добрые из Саксы,
    595 словно лебеди на речке,
    как свиязи на песочке,
    словно гуси в перелеске,
    словно птицы в буреломе.
    Как у патьвашки, у свата,
    600 в золотых колечках кудри,
    в нитях золотых — бородка,
    шлем на нем с высоким верхом, —
    облака пронзает в небе,
    сквозь лесные чащи светит —
    605 не купить такой за сотню,
    даже и за тыщу марок.
    Вот и патьвашка прославлен.
    Дай теперь восславлю сваху.
    Где ж мы сваху[168] отыскали,
    610 где удачливую взяли?
    Там ее мы отыскали,
    там удачливую взяли,
    там за Таникою[169]-градом,
    там за новым городищем.
    615 Нет, не в тех местах неблизких,
    нет, не в тех краях далеких.
    Там ее мы отыскали,
    там удачливую взяли —
    на далеком Беломорье,
    620 на просторе вод широких.
    Нет, еще не там сыскали,
    нет, не в той далекой дали!
    На бору росла брусничка,
    на лужайке — земляничка,
    625 сочная трава — на поле,
    золотой цветок — на ниве,
    там мы сваху отыскали,
    там удачливую взяли.
    Рот ее красив, как будто
    630 ткацкий челночок из Суоми,
    у нее глаза прекрасны,
    как на ясном небе звезды,
    брови выгнуты у свахи,
    словно лунный серп над морем.
    635 Как у нашей свахи славной
    в золотых кружочках шея,
    в золотых тесемках кудри,
    в золотых браслетах руки,
    в золотых колечках пальцы,
    640 в золотых сережках уши,
    в золотых подвесках брови,
    в скатном жемчуге реснички.
    Думал, что сияет месяц, —
    золотая брошь сверкала,
    645 думал, солнышко сияет, —
    то сверкал расшитый ворот,
    думал, что корабль сияет, —
    то сверкал кокошник свахи.
    Вот прославлена и сваха.
    650 Дай на весь народ посмотрим.
    Все ли выглядят красиво,
    хорошо ль глядятся старцы,
    люди юные пригожи ль,
    все ли смотрятся достойно?
    655 Осмотрел я всех на свадьбе,
    хоть и было мне известно:
    никогда в жилище этом
    не бывало и не будет
    столь достойного народа,
    660 столь красивого собранья,
    стариков таких степенных,
    молодежи столь пригожей.
    Весь народ в кафтанах светлых,
    словно в инее дубрава:
    665 снизу — как заря сияет,
    сверху — словно солнце всходит.
    Серебра тут не жалели,
    золотом не дорожили:
    средь двора казной делились,
    670 приносили дань у хлева
    приглашенные на свадьбу
    в честь пирушки многолюдной!»
    Вековечный Вяйнямёйнен,
    заклинатель изначальный,
    675 в пошевни свои уселся,
    в путь отправился обратный,
    едет, песни распевает,
    распевает, заклинает.
    Песню спел, другую начал,
    680 посредине третьей песни
    полоз налетел на камень,
    наскочил копыл на кочку —
    сани у певца сломались,
    полоз лопнул у кошевки,
    685 треснули саней копылья,
    сорвались с копыльев грядки[170].
    Молвил старый Вяйнямёйнен,
    высказал слова такие:
    «Есть ли тут средь молодежи,
    690 средь растущего народа,
    средь стареющего люда,
    поколенья уходящих,
    кто б до Туонелы добрался,
    побывал в жилищах Маны,
    695 кто добыл бы в Туони шило,
    кто бурав достал бы в Мане —
    сани новенькие сделать,
    дровни старые исправить?»
    Молодые так сказали,
    700 старые так отвечали:
    «Нет средь юного народа,
    средь стареющего люда,
    нет во всем роду великом
    мужа смелого такого,
    705 кто б до Туонелы добрался,
    побывал в жилищах Маны,
    кто бы добыл в Туони шило,
    кто бурав достал бы в Мане, —
    сани новенькие сделать,
    710 дровни